Воин-Врач III

И тоже я тогда понять не мог, отчего же так короток ум у некоторых людей? Или всё дело в том, что другие люди слишком долго готовились к тому, чтобы память та стёрлась или изменилась до неузнаваемости?

Как бы то ни было, но когда от Болеслава пришли вести о том, что с земель его, с Вислы на Припять, будет переходить богатый караван с малым числом воинов, которых подлец и вор, укравший престол у Ярополкова отца, послал грабить мирные цивилизованные европейские земли, князь Волынский воспылал праведным гневом и неправедной жадностью.

Троица княжат, формальных наследников этих земель, а по факту — приживалок при чужом тереме, только масла в огонь подливала, вопя, что прощать такого позора никому нельзя. И что все слухи про Всеслава-Чародея — гнусная наиковарнейшая ложь, верят которой только глупые бабы на торгу. А за помощь в возвращении сокровищ добрый Болеслав наверняка щедро вознаградит соседа."

"Ярополк тут же отправил несколько отрядов, чтоб перехватить и доставить к нему в терем и воров, и груз.

А сам не поехал. Потому что не любил сам мараться. Да и родственники эти загостившиеся, Володарь, Рюрик да Василько, доверия по-прежнему не внушали. Пойди что не так — враз вотчину промеж собой поделят! Нахватались там, в Византии, всякого-разного. Для общения с латинскими церковниками да западными торговыми гостями они годились вполне: ладные, вертлявые, смешливые. Но спиной к ним поворачиваться не хотелось. Василько, тот и вовсе первое время, как от ромеев вернулся, щёки бритые румянил да брови сурьмил, тьфу, срам-то какой!

Дня за три до того, как вломилась к нам в гридницу «Ставки» говорящая лавка, что принесла вести о надвигавшемся польском войске, завыли на растущую Луну волки. Для здешних краёв звери не самые привычные, а уж для, почитай, середины богатого большого города так и вовсе нежданные. Но никто их не видел: ни сторожа городские, ни охрана теремная, ни дворовые люди.

А на следующую ночь умер князь Ярополк Изяславич. Наши его в ложе, в ворохе дорогих мехов, на которых он любил спать. Только в спальне-ложнице стояла тяжёлая вонь, будто модную в Европе ночную вазу кто-то разлил, что к этой поре дня три на жаре простояла. И вид княжий ни сочувствия, ни светлой грусти об ушедшем не вызывал. Потому что вызывал брезгливый ужас, если такое вообще бывает. На теле не было ни ран, ни крови, ни синяков.