Воин-Врач III

Рассказ его уже начинал повторяться, он путался и сбивался, снова и снова говоря о том, что без Суда и его воинов караван не добрался бы не то, что до Киева, они и к Днепру бы не вышли, под Туровым бы полегли.

— За мной. Все, — отрывисто приказал Чародей, когда жена убрала ладони от спавшего героя.

— Рысь, собери дедо́в. Янко, верни гостям пояса их. Пошли со мной, Суд. Говорить будем о том, как жить дальше, а не помирать. Сына старшего, возьми, коли хочешь, а мало́го отправь погулять. Дарён, приглядишь за ним? — раздавать команды князь начал сразу на крыльце лазарета и всем подряд.

— Пойдём, Гут, со мной. Я — великая княгиня Дара, покажу тебе дом и диковины наши. Светильники тебе приглянулись, видно? — голос жены звучал так ласково, что за ней и старшие бы пошли, пожалуй. Белоголовый малец вскинул жадно глаза на отца. Тот молча кивнул. Дарёна взяла сына чужеземного вождя за руку, как своего, и повела, рассказывая что-то, чуть склонясь влево. По лицу Суда понятно не было, но, кажется, вслед младшему он посмотрел, прощаясь навсегда.

— Буривой со Ставром на месте давно, отец Иван прискакал, пока мы у Гвора сидели, — доложил Гнат.

Немой вручил старшинские пояса с ножами вождю и его старшему сыну. И изорванное их земляками лицо его не кривилось, не дрожало и не скалилось. Кажется, он и впрямь понял и принял княжью волю.

В привычном месте сбора «Ставки» Гнат по кивку Всеслава рассказал старикам услышанное от Гвора. Ставр предсказуемо задавал вопросы, довольно много, причём часть из них, кажется, не имела отношения ни к маршруту, ни к сражениям на нём.

— Истину глаголешь, — вполне удовлетворённо кивнул Буривой. Ставр энергично потряс головой из своего дупла на груди Гарасима.

— Что думаешь, княже? Так спускать им нельзя никак, — повернулся волхв зрячим глазом, чуть склонив голову по-птичьи, став похожим на старого ворона.

— У древних римлян был обычай, други, — начал неторопливо Чародей. И на этот раз голос его на скрип дерева похож не был. В нём снова слышались будто далёкие завывания вьюги, гул пожаров, скорбный плач вдов и сирот. — Звался он «децимация», на их языке «децимус» — десятый.