Воин-Врач III

Каждый из этих кусков гнилого промороженного насмерть мяса задумал умышлять зло на того, кто занял теперь земли русов. Те земли, что за несколько лун приросли латгалами, ятвягами, и, кажется, непобедимыми кыпчаками на юге, которых боялись не только мадьяры, но и непобедимые и сказочно богатые ромеи. Хозяин этих земель дал понять совершенно ясно, что такого не потерпит и не допустит. Историю Люблина в Гнезно, кажется, знали даже глухие, и каждый теперь поглядывал на небеса не с надеждой, а со страхом. Ещё два-три поколения — и из гордого народа, наследника тех, кто сам наводил ужас на врагов под багряными стягами, на которых бил мощными крылами белый орёл, древний символ и покровитель поляков, вырастут те, для кого правда и честь будут пустыми словами сказок беззубых старух со слепыми слезящимися глазами.

"Под надрывный судорожный плач сестёр, жены и матери тех, кого привезли смертные сани, потому что отринула их родная земля, приходил Болеслав к новым для себя и очень старым для мира выводам. Которые почему-то выходили из обихода и стирались из памяти народов.

— Стах! — голос великого князя перекрыл стоны слуг и плач чужой и своей родни.

— Да, светлейший государь, — прогудел из-за плеча старый воевода. Из тех, кто не разбежался и не сложился в три погибели, закрыв глаза, на площади осталось не так много народу, а так близко стояли и вовсе считанные единицы.

— Готовь посольство. Тебя отправлю, — твёрдо, уверенно велел Болеслав.

— Да, государь.

— Найди его людей, или тех, кто сможет донести весть. Передай, что я сожалею, глубоко сожалею о поступках Изяслава и его сыновей. Что позволил ввести себя в заблуждение людям Генриха и Александра. Что понял его намёки, и в Сандомире, и в Люблине, и в Вышгороде.

Mrok (польск.) — мрак, тьма, тЕмень.

Болеслав говорил спокойно, как о чём-то, что обдумал и принял сам для себя давным-давно.