Владыка башни

Огонек налетел на воларцев с бесстрашием прирожденного боевого коня, разбрасывая людей в стороны и втаптывая тела в землю, тогда как меч Ваэлина запел собственную песню. Косой удар снес лицо подвернувшегося солдата от подбородка до лба, так что шлем полетел в сторону. Аль-Сорна подзадорил Огонька. Его быстрый и неотвратимый меч превратился в размытую тень. Люди без рук и без голов валились, словно подкошенные: к воплям бывшего пленника, все еще пытавшегося проложить себе путь, добавились крики и стоны раненых.

Из ровных рядов выскочил суровый ветеран с занесенным мечом, но песнь Ваэлина все замечала сегодня и обо всем предупреждала его. Мгновенье — и воин рухнул на колени, с разинутым ртом уставясь на обрубок руки. Другой вольный мечник попытался перерубить ноги Огоньку, однако взмах клинка оставил его самого без головы.

Они с Огоньком прошли через воларские позиции, как нож сквозь масло. Только тогда Ваэлин осадил коня, и из-под лошадиных копыт полетел размокший дерн. Мечник с широко распахнутыми от ужаса, немигающими и уже явно безумными глазами, стоял перед ним на коленях.

Ваэлин услышал смех и тут же понял, что смеется он сам. Из носа потекла кровь — следовало завершить песнь как можно скорее. Но вместо этого он пришпорил коня, сбил с ног ближайшего врага, зарубил тех, кто стоял вокруг, повернул направо, убил человека, отдававшего приказы, а потом еще одного, застывшего от страха.

Испугались отнюдь не все. Около дюжины солдат пытались дотянуться до него в прыжке и сбить с седла, однако песнь вновь предупредила его. В вихре смешавшихся песни и крови он парировал все удары, пригибался и убивал, убивал… Вдруг Огонек тонко заржал и встал на дыбы: в боку у него торчала стрела. Еще несколько мгновений конь, озлясь, бил копытами воздух, затем упал на колени, по его телу прокатилась судорога боли. Ваэлин свалился с седла, тут же вскочил на ноги, отбил вражеский меч и вонзил свой в грудь противника.

Выдернув меч, Ваэлин встал рядом с умирающим Огоньком. Воларцы надвигались со всех сторон, подгоняемые руганью командиров. В песни возникла новая нота: непривычно дикая, полная злобы и беспредельной верности. Аль-Сорна расхохотался, и враги в нерешительности остановились.

— Жаль, конечно, что ваш генерал так и не принял моего предложения, — сообщил им он.