Версальский утопленник

Вольтера нельзя арестовать! Напрасно ярится духовенство — ему приходится молчать, равно как и Парламенту, ибо тон задает Париж, хотя тон этот и насквозь фальшив!

Николя вспомнил, что Сартин не всегда был настроен отрицательно по отношению к Вольтеру; отношение переменилось после того, как с Вольтером порвал Шуазель, обвинивший философа в неблагодарности.

— Если говорить обо мне, — произнес адмирал, — то меня по-прежнему возмущают его недостойные строки, осмеивающие наше горькое поражение при Росбахе.

— Я часто слышал, — вполголоса проговорил Николя, — как наш покойный король с грустью их цитировал.

Взволнованные, собеседники умолкли, обратив свои взоры на Николя и, без сомнения, вспоминая, насколько «наш дорогой Ранрей» был близок к покойному монарху.

Молчание нарушил Ленуар.

— Известна ли вам истинная причина приезда Вольтера в Париж?

— Держу пари, это нос Клеопатры! — воскликнул Сартин, положив себе на тарелку парочку пирожков с телятиной.

— Вы не далеки от истины, сударь, хотя речь идет не об этом органе чувств…

Так как все с любопытством ждали продолжения, он быстро осушил свой бокал.

— …полагаю, все знают господина де Ла Виллета? Так вот, маркиз, исповедующий любовь, строго запрещенную нашими мудрецами, но к которой весьма снисходительно относились в Древней Греции, шесть месяцев провел в Фернее, дабы все успели забыть об одном из его неудавшихся похождений. Прошлой осенью он ударил кнутом по щеке танцовщицу из Оперы мадемуазель Тевенен за то, что та отказалась от его приглашения на ужин, заявив, что ей не пристало принимать приглашение мужеложца.

Ну и так далее, слово за слово… эта история побудила Виллета вести себя осмотрительней, и впоследствии он даже женился на воспитаннице мадемуазель Дени, очаровательной Варикур по прозвищу Красавица и Разумница.[6] А так как великий человек не может обходиться без Варикур, он примчался в Париж и остановился у Виллетта, в его доме на набережной Бон, где беспрепятственно упивается ее обществом. Получается, что удар хлыста послужил причиной не только обращения еретика от любви, но и прибытия Фернейского отшельника в Париж!

— Итак, — с чувством воскликнул Сартин, — наш восьмидесятичетырехлетний патриарх снова в Париже, вместе со своей мочекаменной болезнью, которая убьет его, если раньше этого не сделает кофе, и, стряхнув с себя презрение двора, наслаждается триумфом, почти апофеозом, устроенным ему парижанами.

Бюст его, увенчанный лавровым венком, выносят на сцену.