Верь мне

— Только попробуй сделать то, что Аслан тебе там наговорил! — ее красивое лицо тут же напряглось, скулы заострились, глаза заблестели.  — Не смейте ломать жизнь девочке! — в моих руках дрогнули ее ладони.  — Амиров забыл, что однажды он чуть не разрушил нашу семью. Нет, Гер, даже не так. Он разрушил. Разбил вдребезги! Мы несколько лет склеивали эти осколки заново. Он тоже оберегал меня, вот прямо как ты сейчас свою девушку, — она улыбнулась моей реакции, потому что дернулся теперь я. — И так дооберегался, что завел на работе любовницу, — я скрипнул зубами от этих откровенных новостей.

 — У нас сложно тогда все было. Ты бабушку не помнишь, маму Аслана, но Валида Зауровна по характеру еще сложнее отца. Она ужасно давила на меня из-за того, что у нас не получался ребенок. А мы в браке два года всего прожили. Мне двадцать, учеба, работа. И вот случилось чудо, у нас получилось. Я окрыленная поехала к нему, чтобы лично сообщить новости. Так и узнала, что у него кто-то есть, — всхлипнула мама. — Ребенка я тогда потеряла. А вместе с ним доверие и часть себя. Я слишком хорошо помню эту боль, Гера. И помню агонию твоего отца, когда он пытался восстановить связь между нами. Я не могу сосчитать, сколько раз Аслан просил прощения. Не смей рушить свою жизнь и разбивать чужое сердце! Вы просто права на это не имеете. Оба! — слезы по ее лицу проложили влажные дорожки.  —  Я не хотела, чтобы ты знал, — тише сказала мама.  — Но когда услышала, что он тебе говорит…

— Мам, — не выдержал, подошел и крепко обнял ее.

— Шшш, — глажу по спине, пытаюсь успокоить.

— Я очень тебя прошу, подумай над моим рассказом, — просит она.  — Что у тебя случилось с той девочкой, про которую ты мне говорил? Ты тоже изменил ей, да?

— Я лишил ее девственности, заставил поверить, что она для меня особенная, а через две недели показательно бросил на глазах у общих знакомых, — признался маме. — Проблема в том, что Тая и правда была для меня особенной. Она и сейчас та единственная, ради которой я готов на многое.

— Ненормальный! Зачем, сын?!  — не понимает Анна Владимировна.

— Камаева слишком хорошая для меня, мам. Твой сын оказался трусом. Я испугался, что не смогу дать ей то, чего она заслуживает. Не хотел, чтобы ее касалось то дерьмо, которое постоянно крутится вокруг меня. Что я мог дать ей три года назад?

— Себя! Ты мог дать ей себя, — отвечает она на мой вопрос."

"— И что? Что дальше? Себя я могу дать любой, — усмехаюсь.  — В моей жизни, несмотря на все, что есть, нет стабильности.