Великое избавление

— Слава богу, что ты не была похожа на меня! И не надо, ни в коем случае! Ты должна была только приехать в Харрогит. Не в Лондон — всего лишь в Харрогит. Там я ждала тебя. Но ты не приехала, и я подумала — я была убеждена, что с тобой ничего не случилось. Что тебе хорошо дома. Ведь ты не похожа на маму. А значит, все в порядке.

— Не похожа на маму?

— Да, на маму. Я была похожа на нее. Как две капли воды. Это видно на фотографиях. Но ты не похожа. Ты была в безопасности.

— Почему плохо быть похожей на маму? — спросил врач.

Джиллиан окаменела. Ее губы сложились, беззвучно выталкивая слово «нет» — трижды подряд, один раз за другим. Это ей не по силам. Она отказывается продолжать.

— Бобби была все-таки похожа на маму, хоть ты так и не думала?

Нет!

— Не отвечай ему, Нелл, — пробормотал Джонас Кларенс, — ты же не его пациентка. Ты не обязана отвечать.

Джиллиан рассматривала свои ладони. Вина тяжким грузом давила ей на плечи. Она слышала негромкий однообразный звук — ее сестра все быстрее раскачивалась на стуле, она слышала ее тяжелое дыхание и биение собственного сердца.

Нет, она не в силах продолжать. Если ступить на этот путь, то уже не вернешься."

"— Ты же знаешь, почему я сбежала? — тусклым голосом произнесла она. — Из-за подарка, который я получила на день рождения, из-за этого особенного подарка, того самого… — Дрожащей рукой она прикрыла глаза. Переборола себя. — Скажи им правду, Бобби! Скажи им всю правду! Иначе они запрут тебя за решетку на всю жизнь!

Тишина. Она не может об этом говорить.

Все в прошлом, словно случилось с кем-то другим. И та восьмилетняя девочка, которая бродила за ней по пятам по всей ферме, таращась на нее блестящими обожающими глазами, — та девочка умерла. Это разбухшее, непристойное существо перед ней — не Роберта. Что толку продолжать. Роберты больше нет.

Джиллиан подняла голову и увидела, как изменился взгляд Роберты. Глаза сестры смотрели теперь прямо на нее, и Джиллиан поняла, что ей удалось добиться того, с чем не могли все эти три недели справиться психиатры.

Но никакой радости это открытие ей не принесло. Теперь она знала о своей вине. Она смотрела в глаза обвиняющему, неотменяемому, непоправимому прошлому.

— Я ничего не понимала, — подавленно призналась она. — Мне было года четыре или пять. Тебя еще и на свете не было. Он сказал, это особая любовь. Особая дружба между папочкой и дочкой. Как у Лота.

— О нет! — прошептал Джонас.

— Он и тебе читал Библию, Бобби? Мне он читал.