Вечный шах

– Давайте уточним, – сказала Гортензия Андреевна очень учительским голосом, – вы фактически предложили ему жизнь в обмен на тела, при этом страдания родственников вызывали в нем сильную эмоциональную реакцию, но тем не менее он не согласился показать, где спрятал остальные трупы, так?

– Так точно, – вздохнул Анатолий Иванович, – в конце концов я расценил это как хитрый план, который должен сработать на этапе апелляции.

– Настолько хитрый, что даже такой опытный судья, как вы, не сумел разгадать его? – фыркнула Гортензия Андреевна.

– И на старуху бывает проруха, – улыбнулся Дубов.

– И что? Сработал план? Уж пора бы ему было проявиться.

Дубов покачал головой и вздохнул.

– А как он объяснял свое запирательство? Ведь, как я поняла, от самих убийств он не отказывался?

– Нет. Твердил, что показал тех, которых помнил, а остальных забыл, и все.

– Даже район не называл?

– Нет. Якобы ехал наобум, не запоминая дороги, а как находил подходящее место, избавлялся от трупа, и все.

– А вы не знаете, может быть, что-то произошло в жизни Кольцова или в ходе следствия? Адвокат поменялся, например? Или из близких Кольцова кто-то умер?

Дубов на секунду задумался, но тут же решительно покачал головой:

– Нет, ничего подобного. До двадцать шестого ноября Кольцов исправно давал показания, а после как отрезало.

– Трудно ее за это винить, – вздохнула Гортензия Андреевна.

– Да уж… Впрочем, судить ее нас никто и не просит, главное, что в тюремном существовании Кольцова не возникло никаких предпосылок для столь резкой перемены.

– Он не болел?

– Чем?

– Да чем угодно! Хотя бы гриппом? Или, может, били в камере, да память ненароком и отшибли?

Дубов отрицательно покачал головой.

Они еще несколько минут поболтали о всякой ерунде, вроде того, как трудна работа следователей и судей, но, перехватив красноречивый взгляд, брошенный Анатолием Ивановичем на питательные баночки, Ирина поспешила увести Гортензию Андреевну.