Уха из петуха

Только лет с тех пор прошло немало, могу и не вспомнить, — кинул ""толькобыотказалась, толькобыотказалась, толькобыотказалась"" взгляд на опирающуюся на свое грозное оружие соседку Сергей.

— А ты смори сюды: держи ее вот так вот, правой за пупок…

— Какой пупок?

— У меня черемуховый, люблю черемуху, а у Лильки, у той — ивовый.

""Э-э-э, вы точно на одном языке беседу ведете?"" — почесал репу дебил."

"— Че лупаешь, не понял? А как же тогда у вас его называют? — видя непонимание в глазах городского, уточнила бабка, тыкая в кривоватую ручку на косовище, делящую его примерно пополам.

 — Мы пупком зовем, его ж как раз по пупку косяря меряют, где ставить. Коса-то, она у кажного своя, чужой косить не сможешь, неловко будет. В общем, правой хватай за пупок, левой ближе к краю и веди косу ровнехонько, прям как ладошкой земельку гладишь, вона как…

И Анастасия Ниловна, слегка расставив крепкие кривоватые ноги в резиновых сапогах, сделала небольшой замах и аккуратненько, как парикмахер машинкой, подбрила чистенькую полосочку сочной зеленой травы.

Еще замах, и снова полосочка. Замах — полоска. С открытым ртом смотрел Сергей, как поразительно красиво и ровно укладываются рядочки скошенной зелени, какое удивительно чистовыбритое ""под ноль"" пространство стелется под ногами баб Нади, которая мелкими шажочками быстро продвигалась вперед.

— Жу-ум — жа-ам, жу-ум — жа-ам, жу-ум — жа-ам, вкусна-а-а, — пела коса в ловких крестьянских руках.

— Хрум-хрям-тыц, да штоб тебя, — сердилось орудие труда, попавшее в корявые лапы никуда не годного экономиста.

Коса у него крутилась, вертелась, то взлетая вверх, то втыкаясь в землю, то чиркая об откуда ни возьмись камешки, палочки, бугорки и прочие неровности.

Наконец, наблюдавший за мучениями мужчины Антошка не выдержал и с опаской подошел к нему:

— Дядь Сереж, ты эта, положь косу, слышь? По ножище себе секанешь, кровишши буде-е-ет. А я кровишши боюсь, сомлею ишшо, точно грю — сомлею. Ты давай-ка лучче со мной вороши траву. Тут тоже работы невпроворот. Вот, гля, как надоть — ты ее граблями тудый-сюдый разгоняй, шоб вона ровнехонька так легла — вишь, как делаю.

Вот и ты за мной так же. Мы ее быстренько раскидаем, а вечером сгорнем в копешки. А по утряни, как роса высохнет, опять раскидаем. И так пока вся не высохнет.

— А зачем каждый день утром раскидывать, а вечером собирать? Смысл в чем? — в очередной раз удивился Никольский, откладывая строптивую, что твой Лужок, косу и покорно принимая на первый взгляд смирные грабли.