Удар «Молнии»

Официальный командир диверсионной группы пытался закрыться пластиковой накидкой от дождя.

— И ты прости, — Грязев толкнул руку вперед. — А мне — Бог простит…

Потом он вставил поочередно их автоматы между мощных раскосин, загнул стволы, бросил на бетон. Израильские ручные гранаты, изготовленные по принципу «комитетских», когда замедлитель горит всего полторы секунды, вынул из карманов убитых, распихал в свои. Сел между трупов, уронил голову: не важно, кто начал войну. Важно, кто первым пролил кровь, кто занес руку…

Хохла Никиту, соперника в пляске гопака, он пощадил от ножа.

Одиночный выстрел в пелене дождя прозвучал глухо, «шестерка» обвалился на опору, инстинктивно уцепился руками, глянул глазами уже слепыми, но пронзительными.

— Москаль…

— А и ты прости, брат, — отворачиваясь, проговорил Саня. — И тебя не могу отпустить…

Несколько тяжелых минут он сидел среди мертвых «гладиаторов», опустив безвольные руки. От войны, как от судьбы, нельзя было уйти или спрятаться. Жизнь дала ему маленькую передышку — единственное мирное путешествие на Дальний Восток, к месту своего рождения и обратно.

Все остальные дороги вели только к войне…"

"По пути к винокурне он отрезал кусок пленки от накидки, завязал гранаты в узелок, оставив снаружи только один запал — получился увесистый, мощный снаряд. Было уже совсем темно, и пришлось долго высматривать часового, притулившегося к дереву на опушке: в приборе ночного видения все становилось зеленым, будто мертвящий свет уже покрыл это место. Дождь глушил звуки, притуплял бдительность постового, так что Грязев подошел к нему плотную, стал за спиной.

— Снимут тебя, братец, — охнуть не успеешь, — почти в ухо сказал он. Часовой вздрогнул от неожиданности, хотел отскочить, но Саня удержал его за капюшон накидки — это оказался крымский татарин. Признав инструктора, он сник.

— Виноват, господин…

— Все на месте? — спросил Грязев.

— Так точно, товарищ… — татарин запнулся. Почти все они служили в Советской Армии, привычки которой были неистребимы ни учебными диверсионными центрами, ни жизнью в других странах.

Они носили русскую форму, присягали Отечеству и теперь, будучи врагами, все равно как бы оставались своими. Гражданская война всегда была насыщена подобными иллюзиями, сбивающими с толку человеческие чувства и отношения.

— Придется тебя наказать, брат, — Грязев ударил ножом, зажатым в левой руке. — Ты уж прости…

Уложив часового под деревом, он приблизился к винокурне и встал у черного окошка.