Ты теперь моя

Я нервно одергиваю ткань юбки и судорожно сжимаю ноги.

— Кхм… Где ремень?

— Там же, где обычно, Юля.

Я не буду вслушиваться в приглушенные нотки его охрипшего голоса…

Черт возьми!

Мурашки безумными толпами несутся по моим обнаженным плечам. И он это видит.

— Да… — мы одновременно тянемся к ремню.

Едва наши пальцы соприкасаются, я резко отпускаю ленту. Рома удерживает. И, не разрывая зрительный контакт, скользнув ладонью по моим бедрам, вставляет защелку в замок.

— Нормально?

— Да… Супер!

Господи, Боже мой!

Хорошо, что я хоть «р» всегда выговариваю!

Наконец Саульский закрывает дверь и, обойдя внедорожник, занимает водительское кресло.

— Прекрасно выглядишь, — говорит с той самой хрипотцой.

Мы едем к Тоне! Мы едем к Тоне! Мы едем к Тоне!

— Спасибо. Ты тоже.

— Можем ехать?

— Да, конечно!

— Хорошо, — выдыхает и заводит машину.

Первые минуты едем в тишине. Ловлю себя на том, что из-за своего волнения боюсь смотреть на Саульского. Решаю разбавить напряжение, озвучивая вопрос, который, так или иначе, не дает мне покоя:

— Рома… Что ты сделал с Еленой?

— Тебе не нужно этого знать, — абсолютно спокойно отвечает он.

Может, и так… Но я не могу оставаться в неведении.

— Она жива?

Он с силой вжимает челюсти, но отвечает:

— Жива.

— Это… правильно.

— Правильно? — губы Саульского растягивает жесткая усмешка. Смотрит на меня, задерживая взгляд настолько, что я успеваю заволноваться, ведь в этот момент он не следит за дорогой. Однако едва я распахиваю губы, чтобы как-то вернуть его внимание к движению, он сам отворачивается.

— Как? — выпаливаю, не скрывая переживаний.

Хоть Голубева и не заслуживает сострадания. Все-таки она мать, у нее маленький сын. Да и могу ли я винить ее за то, что она пыталась вернуть любимого человека? Нет, поначалу я злилась. И очень сильно. Но по факту поняла, что смерти ее не хочу.

— Она уехала из города. Больше ты ее никогда не увидишь.

Протяжно вздыхаю.

— Это хорошо. Спасибо. Мне так легче. Ну, зная, что ее здесь больше нет, мне легче.

Как мы ни готовились, Тоня едва по стенке не съезжает при виде меня.

— Матерь Божья… Господи Иисусе Христе… — бросаемся с Саульским, чтобы ее подхватить. — Это ты… Это и правда ты… Жива…

— Я, Тонечка. Я. И у меня все хорошо. Жива, здорова. Сына родила. Красивого. Крепкого.