Ты теперь моя

— Виктор Степаныч, ты только не говори, что ждал от меня чего-то подобного, — вновь возвращает внимание к Ставницеру. — Знаешь же, что не привили мне всех этих морально-этических ценностей, душевной теплоты и стремление языком «зарабатывать» уважение.

— Знаю, знаю…

Фотовспышка вынуждает нас всех на мгновение застыть в статичных позах.

— Моя прерогатива — тыловая и фронтовая защита, — добавляет Саульский спустя несколько секунд. — В этом плане, милости прошу, как говорится.

— Твоя прерогатива — нападение, адский ты черт!

Мы с Катериной Львовной, поймав запал мэра, искренне смеемся.

— С этим тоже обращайся, — невозмутимо отзывается «черт».

— Твое хорошее ко мне отношение удивительно исчерпывающее! — Ставницер переключает свое внимание на меня. Со смехом спрашивает: — Юля Владимировна, как ты с ним справляешься?

— Сжав кулаки и сцепив зубы, — отвечаю с неизменной улыбкой.

— Вот соединил же Господь! Лучше не подберешь.

— Господь тут ни при чем, — резонно замечает Рома. — Так что не богохульствуй, Виктор Степаныч. Не бери грех на душу. Все куда прозаичнее. Так жизнь расставила.

— А я думаю, папа, — улыбаюсь мягче, с благодарностью принимая щемящую теплоту в груди, которая возникает каждый раз, когда вспоминаю отца.

— Не без него, — соглашается Рома, чуть прищурившись.

Первые недели, когда я справлялась не самым лучшим образом — это был молчаливый призыв против слез.

— Ну, главное, хорошо получилось, — взмахнув рукой, мэр подзывает официанта. — Пользуясь случаем, предлагаю тост за тех, кто не с нами.

— Земля пухом.

— Царство небесное.

Приглашают к столам. Мы с Саульским оказываемся в компании трех семейных пар. Одного мужчину я знаю, нас познакомили несколько недель назад в ресторане у Алика, но, увы, не помню его имени. Сдержанно улыбаюсь, когда он здоровается и, обменявшись с Ромой рукопожатиями, представляет свою жену.

Пока мужчины обсуждают политику, я немного отстраненно слушаю взволнованный треп Натальи. Она впервые оставила новорожденного сына.