Теперь мы квиты

Ты даже не можешь представить какие…

– Вы меня хотите напугать?

Я видела, как Лука злился из—за моего поведения. Но я ничего не могла с собой поделать. Я не готова. Знаю, что обещала ему, но не могу.

Доктор отложила в сторону бумаги, и внимательно посмотрела на меня.

– Разве тебе нравится так жить, девочка? Разве нравится засыпать и просыпаться с мыслями о еде? Мучить себя изнуряющим голодом, а потом срываться? Срываться так, что себя не помнить. И приходить в чувства, когда степень объедания настолько огромна, что приходится бежать в туалет и доставать все из себя.

А потом грызть себя, ненавидеть. Испытывать чувство вины за еду. И жить в вечных вопросах. А не переела ли я? А не мало? А не много? Ты думаешь, с такой войной в голове, можно строить отношения и жить?

Я сидела и смотрела на нее, затаив дыхание. Чувствовала, как краской заливает лицо. Она рассказала все, каждую мелочь, каждую мою мысль, мучившую изо дня в день. Это было слишком постыдно, мне не хотелось, чтобы Лука слышал этот разговор.

Знаю, что ему будет больно, но если он хочет добиться результата, должен меня понять.

– Мы можем поговорить наедине?

Лицо доктора становится немного добрей.

– Лука, не могли бы вы…

– Да, конечно, – он поднимается, а я даже смотреть на него боюсь. Боюсь увидеть разочарование, обиду в его глазах. Он подходит и целует меня в волосы.

– Я буду рядом, в коридоре, Ослик. Зови, если что… – над ухом его шепот.

Я киваю благодарно. Он выходит за дверь, а я перевожу взгляд на доктора. Руки ледяные, я тру их друг о друга.

Док замечает мою нервозность."

"– Прости, Ия. Я знаю, что тебе сейчас тяжело, но нас с тобой ждет долгий разговор по душам.

И я рассказываю. С самого начала. С того момента, как умерла мама и Глеб забрал меня к себе. Рассказываю об отношениях с братьями, и о встрече с Лукой. Порой прерываюсь для того, чтобы выпить воды и собраться с духом, чтобы продолжить вываливать все исподнее перед малознакомым человеком. Она пообещала, что все останется между нами. И я поверила ей.

В любом случае, ведь другого выбора у меня нет. Но рассказ об услышанной записи разговора Луки и его друзей дается мне слишком тяжело. Но я говорю. Взяв себя в руки, ради Варламова, я выкладываю ей все. И только, когда я замолкаю, понимаю, что стало немного легче. Самую малость, но легче.

Мы сидим в тишине. Доктор делает какие—то записи в своем блокноте. Пишет неспешно, словно и спешить то некуда. А потом откладывает в сторону документы и поднимается.