Я снова не князь! Книга XVII (СИ)

Я отпустил Трофима, и мы с Дункан зашли в гостиную. Пушкин спокойно попивал чай и вообще вел себя достаточно скромно и даже аристократически.

— Еще раз здравствуйте, — садясь напротив него, сказал я. Дункан кивнула.

— Еще раз, привет, — отозвался Пушкин. — А у тебя тут уютно, хотя насколько я помню, в Москве какая-то лачуга, а не дом.

Я вздохнул и попросил Лору поиграть с химическими реакциями в организме, чтобы успокоиться, и доброжелательно улыбнулся.

— Что вас привело ко мне? Неужто негде остановиться?

В эту игру могут играть двое.

— Ха! Юмор оставь своим девчонкам! — улыбнулся он. — Я приехал сюда по приказу царя. Так уж вышло. Он сказал, что ты свой в доску парень и согласишься пойти со мной к Скарабею. Так что я заскочил для этого.

Теперь понятно, зачем прилетел Пушкин. Хотя странно, что мне об этом не написал сам царь, или кто-нибудь из его помощников. Даже в чате тишина.

— Вам известна обстановка? Позиции? Сколько врагов? Вообще хоть какая-то информация? — поинтересовался я, взяв со стола пирожок.

Александр Сергеевич приподнял бровь и улыбнулся.

— Зачем? Это удел слабых. Я же просто приду и убью всех врагов. К чему эти нюансы?

Какое у меня первое впечатление о Пушкине? Да, хреновое. Надменный тип, как и говорила Маша. Смотрит на меня, как на третьесортного типа. Как многие аристократы воспринимают простолюдинов.

Кажется, стоит познакомиться со всеми известными участниками группы моего предка. Кто знает, какие еще личности там были… Пока только Есенин-старший выглядел нормально, ну и сам царь.

— Что ж, мне необходимы данные, — я посмотрел на Дункан. — Планирование будущей операции — залог победы.

— Ха, хорошо сказал! — кивнул Пушкин. — Витя так же говорил.

— Простите, а откуда вы его знаете?

Все же не стоит упускать шанса узнать что-то про род Кутузовых.

Александр Сергеевич засунул руку во внутренний карман и достал небольшую записную книжку.

— Это мы на конкурсе поэтической битвы в баре. Тогда это называлось версус, и мы читали стихи под музыку. Хорошие были времена, — он передал мне фотку.

У меня же чуть не отвисла челюсть. Но, конечно, виду я не подал.

На выцветшей фотографии красовался сам Пушкин, и его кудрявые волосы были заплетены в дреды, вместо бакенбардов были усы, почти как у Андреева.