Танкист-штрафник (с иллюстрациями)

Старший из них, капитан, спросил, можно ли опустить руки.

– Оружие есть? У кого имеется, бросайте.

Я перевел. На траву полетели штыки, запасные магазины, патроны россыпью. Крепкий рослый ефрейтор бросил кинжал. Другой немец осторожно положил две гранаты и, оправдываясь, сказал, что совсем про них забыл. Антон Таранец зло и неприязненно рассматривал здоровяка ефрейтора, потом приказал принести кинжал и обыскать пленного. Бегло проглядел солдатскую книжку, еще какие-то бумажки, несколько фотографий. Лицо моего друга багровело.

Кучка обнявшихся солдат возле памятника «Тысячелетие России» в Новгороде. Еще фотографии возле Софийского храма. Группой, во главе с офицером, по двое, поодиночке. Улыбающееся лицо ефрейтора. Были и другие снимки. Два разбитых, сгоревших танка Т-26. Возле одного лежал убитый танкист, ноги второго виднелись из-под корпуса.

– Артиллерист? Эти танки ты подбил?

Немец, побледнев, быстро заговорил, что он пехотинец. Инфантерия. Он не стрелял по танкам. У него была лишь винтовка.

– А танкистов добивал? Вот этим ножом! – Таранец вертел в руке кинжал с длинным обоюдоострым лезвием и орлом на рукоятке. – Это ведь не штык, а эсэсовский стилет. К винтовке его не примкнешь, хлеб тоже не порежешь. Пленных добивал?

– Выдали.

– Чего ты брешешь, рожа фашистская! А чего возле убитых танкистов стоял?

– Случайно. Так получилось, – ефрейтор добавил еще какие-то слова, которые я не понял.

– И в Россию случайно забрел. Наших людей вешать и мордовать. Танкистов раненых резать.

Я понял, что Таранец завелся не на шутку. Я подозвал Федотыча, но опоздал. Старший лейтенант, не целясь, с пояса, выстрелил три раза подряд из трофейного «парабеллума» в здоровяка ефрейтора. Остальные немцы отшатнулись.

– Уберите лапы. Я вам девка, что ли? Леха, спроси у гауптмана, эсэсовцы среди пленных есть?

Я спросил, и капитан, кривя дрожащие от напряжения губы, стараясь не показать страха, ответил, что все они из войск вермахта. Эсэсовцев среди них нет. За свои слова он отвечает. И вообще, эсэсовцы в плен не сдаются. Гауптман был молод, лет двадцати пяти.