Сыщики 45-го

– Нет, Женя, извини, мы не можем себе такое позволить… – Он снова отрывал ее от себя. – Иди домой, забудь про меня. То, что мы делаем, это низко. Твой муж – мой товарищ, мы знакомы еще с детства, а теперь вместе работаем. Забудь обо всем, Женя, надо постараться. Мы совершили ошибку, давай не будем усугублять…

Ее глаза наполнились слезами, задрожали губы. Он отвратительно себя чувствовал, но был рад, что устоял перед искусом. Он отвергал ее решительно, почти отталкивал. Она уходила, всхлипывая, оглядывалась – может, передумает? Или завтра будет более покладистым? Или послезавтра… Он сгорал от стыда, развернулся, зашагал к подъезду…

Ночь прошла спокойно, а утром похолодало, зарядил беспросветный дождь.

Мокли люди и машины, мокли уличные собаки. И без того невзрачный город превратился в место депрессии и уныния.

Настроение было подавленное. С раннего утра Черкасов сидел за своим рабочим столом, безуспешно пытался дозвониться до линейного отделения. Линия была занята, как в Смольном в октябре 17-го! Неужели все такие занятые? Хоть самому туда иди!

Он с треском швырнул трубку на аппарат, обвел подчиненных суровым взглядом.

Стас Вишневский смутился, спрятал глаза. Пашка Чумаков листал дела. Конышев тер воспаленные глаза и жевал мундштук папиросы, которую по доброй традиции забыл поджечь. Дьяченко смотрел угрюмо, тяжело, и от этого взгляда становилось не по себе.

Алексей не подавал вида, сохранял казенно-равнодушный взгляд.

«Мог ли Дьяченко что-то выведать? – прокручивал он в голове.

 – Не поверил жене, потащился за ней, терпеливо ждал, пока ждала она, стал свидетелем их постыдной встречи… Или мрачен оттого, что ночь прошла на трезвую голову? Как занятно. Если выпил с вечера – наутро плохо. Если не выпил – тоже плохо. Зачем тогда жить? Какой в этом смысл?»

Егор Гундарь выбрался из-за стола, подошел к радиоточке, повертел рукоятку громкости. Комната наполнилась звуками радиоспектакля.

– Егор, уйми болтуна… – прохрипел Дьяченко, хватаясь за голову.

– Это «На дне» Максима Горького, – насупился Гундарь.

– Уйми болтуна, я сказал…

Гундарь пожал плечами, отключил звук и потащился на свое место. Снова воцарилась тягостная тишина."

"– Какое молчание, однако, – крякнул Петров, шумно чиркая спичкой. Все вздрогнули. Он затянулся, выдохнул дым, как паровозная труба.

– Ага, высшей пробы молчание, – согласился Куртымов. – Оно что-то значит, Алексей Макарович? Мы плохо работаем?

– Вы вообще не работаете, – процедил Алексей.