Табу

Эти обдолбанные курицы сначала старательно стонут, изображая страсть, а потом, когда действие наркотиков заканчивается, а боль становится все навязчивей, начинают кричать. Ужас, страх и отчаянье – все, что остается от их былой бравады. Эти ужасающие звуки застревают в моих ушах эхом, но и это не все. Знаю, что если не открою глаза, если не стану молча наблюдать за извращениями собственного мужа, то его фантазии станут только жестче.

Поэтому открываю глаза, глядя, как по белоснежным простыням расплываются капли крови.

Он больной…

– Тебе нравится, девочка моя?

– Да, – хрипит мулатка, еле выдавливая слова, потому что горло ее перетянуто тем самым шнуром, что привел меня в сознание.

– Да не ты, шлюха вонючая, – взвыл Леня, закатывая глаза к потолку. – Нравится, я спрашиваю? Твой Костик делал с тобой такое? Признайся, девочка, тебе же это все нравится! Ну, скажи папочке!

– Да, – шепчу я, понимая, что так будет лучше для нее.

От этих слов тело мужа начинает бить в конвульсиях оргазма, заливая белёсой жидкостью располосованную от ударов грудь девушки.

Знаю, что он будет мучить нас, пока не кончит, а кончает он, лишь когда я становлюсь кроткой…

– Девочка моя, – тихий вкрадчивый голос вновь доносится до ушей, но мне не хочется приходить в себя. Не хочу возвращаться в реальность, не хочу вновь видеть его искореженное виной лицо, не хочу! Хочу остаться во сне, там, где у памятника на площади стоит мальчик с грустным взглядом голубых глаз.

– Прости меня! Прости! Этого больше никогда не повторится, – щелчок металлического браслета действует как выстрел.

И я начинаю тонуть в собственных слезах. Муж берет меня на руки и несет в ванную, где будет купать, смывая запекшуюся кровь, лаская мелкие царапины, целуя огромные синяки. Он никогда не пропускает эту процедуру. Трет, и меняет воду, заливая все пеной для ванн с ядовито-приторным ароматом розы, пока я не засну. И я отключаюсь, делая выдох облегчения от того, что ближайший месяц моей шкуре ничего не грозит. Он будет ждать, пока затянутся раны на теле, а я вновь перестану ждать подвоха. Внезапность…

– Ося! – хрипела Саня, вновь заливаясь слезами. – Это же чудовище! Почему ты не написала в полицию? Почему его не посадили?

– Потому что таких людей не сажают, ну, а еще, отец понимал, что Леня позаботится о том, чтобы мы по миру пошли, если хоть пискнем о случившемся. Впрочем, все так и случилось.

Сашка не сводила взгляда с толстого браслета на моей щиколотке.