Табу

Она откинула голову назад, всем телом повиснув в крепких руках супруга, раскинула руки в сторону и смеялась. Так громко, как это могла делать только она. Маришка… Даже на довольно приличном расстоянии чувствовалось, что она счастлива. По-настоящему… Нежно, восторженно, до замирания в сердце, так, что это невозможно скрывать. А что было бы, зайди я туда?

Вдоль стеклянной стены тянулись столики, сверкающие бликами фарфора, переливами шелковых скатертей и серебром приборов, а в тёмном углу за массивной барной стойкой пряталась небольшая ниша, где сидя на бархатных топчанах, мужчины пускали дурманящие струйки сигарного дыма, ведя свои тихие, но очень важные разговоры.

Со стороны все смотрелось так нелепо, странно и дико. Казалось, что я подглядываю за чужой жизнью, к которой никогда не имела никакого отношения.

Я могла туда войти, но вот хотела ли?

Ответ на этот вопрос пришёл сам: сверкая глянцем полировки, затормозившего у центрального входа черного БМВ.

Наскалов легко выскользнул из салона, попутно что-то крикнув охране, вмиг потупившей взоры, а затем открыл пассажирскую дверь, откуда вышагнула Янка.

Королевское песцовое манто кокетливо сползало с оголенного плеча, тем самым изрядно раздражая и без того хмурого Олега. К собственному удивлению я наблюдала за ними с каким-то садистским удовольствием. Подмечала короткие, но абсолютно откровенные взгляды, пропитанные плохо скрываемым желанием, ощущала искрящуюся ревность, тесно переплетенную с патологически собственническими оттенками, а резкое и довольно нервное движение его руки в сторону Янки, превратилось в ненавязчивый, но такой трогательный жест заботы. Олег поправил шубу, не позволяя холодному ветру играть с нежной кожей его спутницы.

Они смотрелись сногсшибательно. Яна – тонкая и изящная, казалось, что каждый её вздох наполнен робостью и неуверенностью, но рядом с огромным мужчиной, она превращалась в робкого лебедя, смягчая его резкую мужскую красоту своей женственной магией. Картинка сложилась… это было правильно.

Все правильно…

А я? Это правильно, что я стою здесь, утопая в подтаявшем сугробе, слыша злостное урчание собственного желудка, это норма, да?

Гнев был готов взорваться, расплескав кипучие обиды, но то, что видела я собственными глазами пугало до смерти!

Гости улыбались, шутили, по-родственному похлопывали друг друга по плечам, обнимали именинницу, заставляя подножие у накрытого  серебристой скатертью стола огромными корзинами цветов, помпезно зачитывали тосты, вручали подарки.