Сведенные судьбой

Пандору не ввел в заблуждение его заботливый тон.

— Если мне и жарко, — сказала она, вытаскивая руки из рукавов, — то только потому, что ты смущаешь меня. — Строго глянув на него, добавила: — Специально.

— Мне всего лишь хотелось показать всю меру моего желания.

— Я поняла. — Она порозовела от смущения и волнения.

Габриель вытащил из-под нее халат и отбросил в сторону. На Пандоре осталась только муслиновая рубашка. Он попытался вспомнить, когда в последний раз его партнерши испытывали смущение. Но так и не мог вспомнить, каково это — стыдиться во время интимной близости, и поэтому до безумия был очарован застенчивостью Пандоры.

— Сестра не объясняла тебе, что происходит с телом мужчины, когда он возбужден?

— Объясняла, но не уточняла, что это может случиться в гостиной.

Его губы изогнулись в улыбке.

— Боюсь, это может случиться где угодно: в гостиной, в салоне, в карете… или в беседке.

В полном шоке Пандора спросила:

— Значит, ты считаешь, что именно этим Долли и мистер Хейхорст занимались в беседке?

— Вне всякого сомнения.

Однако Пандора еще не покончила с темой рандеву в беседке.

— Но мистеру Хейхорсту нужно было еще вернуться в бальный зал с такой вот… выпуклой частью тела. Как ты ее уменьшаешь?

— Обычно я стараюсь отвлечься, думая о последних сводках по иностранным ценным бумагам на бирже.

— Правда? Интересно, а о чем тогда думает принц Альберт? Точно не о королеве — у них ведь девять детей. — Пока Пандора разглагольствовала, Габриель раздвинул ворот ночной рубашки и поцеловал нежную ложбинку между грудями. Ее пальцы беспокойно задвигались у него на затылке. — Как ты считаешь, это может быть реформа образования? Или парламентская процедура, или…

— Т-ш-ш… — Он нашел голубоватую жилку на светящейся изнутри, как алебастр, коже и провел вдоль нее языком.