Развод. Вспомни, как мы любили

На меня смотрит не человек, а зверь, который вышел из клетки после многолетнего заточения.

— Вить… Он жив?

— Насрать, — отвечает он и делает ко мне шаг.

Я вся съеживаюсь, когда он делает еще один шаг, и обнимаю себя за плечи. По щеке бежит слеза, въедается солью в кожу.

Он садится передо мной на корточки, и я вздрагиваю.

— Это я, Маш, я, — касается моего подбородка. — Тише… ты цела?

Осматривает мое лицо, шею и руки. Касается меня окровавленными пальцами осторожно и невесомо, и вглядывается в глаза, когда я всхлипываю и судорожно выдыхаю.

— Это я, Маш… Я рядом… Все хорошо.

А затем мягким рывком за запястье привлекает меня к себе и укрывает теплыми объятиями, в которых я опять всхлипываю и реву в мягкий и шерстяной шарф.

— Я ничего не делала… Я была вежливой… — глотаю половину слогов. — Не соблазняла, не провоцировала… я ничего не делала…

— Я знаю, Маш, знаю. Я рядом.

— Нет… не рядом… Был рядом, но не не теперь… Я одна, мне страшно. Так страшно.

— Екарный театр! — раздается возмущенный мужской голос.

В проеме стоит толстяк с жареным пирожком в руке и жует, глядя на Андрея:

— Етить-колотить, — глотает и вновь кусает пирожок. Затем переводит на меня взгляд и бубнит, сосредоточенно пережевывая кусок пирожка. — Доброе утро, если оно, конечно, доброе.

— Юр, свали! — рявкает Виктор.

— Ты меня оставил одного!

— Да, твою ж дивизию!

— Меня нельзя оставлять одного! Пирожок сунул и думаешь все? Я буду сидеть один и скучать?

— Кто это? — шепчу я.

— Лучший друг твоего мужа… ой, — опять кусает пирожок, — бывшего мужа, — шмыгает.

Виктор садится рядом и сжимает переносицу.

— Как ты меня достал.

— Юрий Пастухов, — “лучший друг” Виктора расплывается в улыбке. Запихивает в рот остатки пирожка, торопливо пережевывает их, вытирает салфеткой пальцы и ворчит с набитым ртом. — Чую, меня ждет веселые часы на унитазе после этого жареного дерьма, но, блин, что ж поделать.

— Твой друг? — в шоке смотрю Виктора.

— Нет.

— Да, — Юрий шагает к Андрею, наклоняется и касается его шеи без тени страха. Цыкает. — Живой, — а потом за подбородок разворачивает окровавленное опухшее лицо к себе, оттягивает нижнюю губу и хмыкает. — На зубы придется потратиться и на пластику носа тоже. Возможно, еще скуловые кости ты ему сломал. Челюсть точно, — поднимает взгляд на Виктора, — добьем?

— Что? — шепчу я.

— Я сам разберусь, — Виктор убирает руку с лица и смотрит на Юру исподлобья.