Старый, но крепкий 2

Кто-то выкрикнул: «Эти беспризорники совершенно распоясались! Надо звать стражников!»

Долго ждать стражу не пришлось. Двое мужчин появились из-за угла почти сразу же и подошли к старику, который тут же начал размахивать руками и заливаться жалобами:

— Этот маленький воришка украл у меня пирожок и сожрал его! И не в первый раз!

— Нет! — закричал я, вставая. — Неправда! Я ничего не брал!

— Смотрите, как он выглядит! Конечно же он голодный! Конечно же ворует!

Стражники не слушали меня, только переглянулись и рассмеялись.

— Я ничего не… — начал я снова, но удар кулаком в живот оборвал мои слова. Воздух вырвался из лёгких с хрипом, и я согнулся пополам от боли.

Они тащили меня через улицы, не обращая внимания на мои крики и протесты. Люди смотрели на нас равнодушно или с презрением. Никто не заступился за меня. Никто даже не попытался узнать правду.

Меня бросили в пустую камеру с каменными стенами и грязным полом.

Я сидел на полу, прижимая колени к груди и дрожа от холода и боли. Слёзы текли, оставляя дорожки на грязных щеках. Я рыдал, и эхо возвращало мои собственные всхлипы обратно.

Голод всё ещё терзает меня изнутри, но теперь к нему добавилась злоба — жгучая злоба на старика с его прутом, на стражников с их грубыми руками и кулаками, на весь мир, который решил раздавить меня просто потому, что мог.

Внутри меня что-то менялось.

Слабые всегда будут страдать, — подумал я сквозь слёзы. — Если ты слабый — тебя растопчут. Если ты слабый — тебя обвинят в том, чего ты не делал, и им сойдет с рук.

Я поклялся себе: если я когда-нибудь выберусь отсюда, я больше никогда не буду слабым.

Воспоминание исчезало так же быстро, как пришло. Наконец осознаю себя и рвусь из вязкого потока чужих образов, словно из болотной топи, которая засасывает всё глубже. Мне не нужны эти воспоминания, не нужно понимание того, как жизнь ломала Рогана, превращая его в монстра.

Но поток сильнее меня. Он захлёстывает, тянет вниз, и я снова проваливаюсь в его прошлое.

Тёмная улица. Роган, ещё подросток, стоит у стены, сжимая в руках украденную булку. Его взгляд мечется, дыхание сбивчивое. Парень давится, засовывая в горло сухой хлеб, жует и глотает. В его глазах уже нет страха — только злоба.

Он подрос. Ему двенадцать.