Шипы в сердце. Том первый

— Обезьянка, — его голос — низкий и явно предупреждающий, — ты же вроде танцевать хотела?

— Угу, — она спускается к нему, кокетливо трясет волосами.

— Просто вот это все выглядит как повод остаться дома и проверить, сколько ты выдержишь вертикальном положении.

— Мечтай, Шутов!

Он подходит к ней, обнимает за талию, притягивает к себе.

— Тогда не жалуйся, если я буду трахать тебя прямо на танцполе, — шепчет он ей на ухо, но я все равно слышу.

И от этой их откровенной, неприкрытой страсти пополам с нежностью у меня странно перехватывает дыхание.

Я, мысленно пожелав себе удачи, перевожу взгляд на Вадима.

Он молчит. Просто смотрит. Очень внимательно, без рук трогая ключицы, сжимая грудь и даже… ниже. Как будто он тоже не прочь остаться дома и проверить на крепость эту крошечную блестящую тряпочку на мне.

Я подхожу ближе, останавливаюсь в паре шагов от него.

— Что? — спрашиваю, стараясь убрать дрожь из голоса. — Я снова не вписываюсь в дресс-код, Вадим Александрович?

Он медленно качает головой.

— Ты вписываешься, Крис, — его шепот обжигает, заставляет мои колени прилипнуть друг другу сразу намертво. — Даже слишком хорошо вписываешься.

Он притягивает меня ближе. Ткань настолько предательски тонкая, а я под ней — настолько голая, что чувствую ожог на талии в том месте, где меня касается его ладонь. Как-то по-особенному крепко, как будто он хочет оставить на мне каждый отпечаток пальца.

— Только будь рядом, хорошо, коза? Не хочу случайно кому-то руки оторвать.

Я судорожно киваю, чувствуя, как краска заливает щеки.

Он не сказал «я тебя люблю».

Он не сказал «ты мне нужна».

Он сказал то, что в его мире, в его системе координат, значит гораздо больше, чем все эти признания. Он сказал: «Ты — моя, и я никому не позволю тебя трогать».

И думать о том, что я снова придумываю, мне больше не хочется.

Мы садимся в его «Феррари». Вадим за руль, Шутов — рядом, на пассажирское сиденье.

Лори тянется к мужу. Обнимает его сзади за шею, что-то шепчет на ухо. Он смеется, поворачивается, целует. Долго. Голодно. Без тени смущения.