Вальс под дождём

Ты ведь будешь чай, правда?

В присутствии Матвея я то краснела под его взглядом, то невпопад смеялась, то вдруг отвечала ему резко и грубо, отчего мне становилось стыдно, и я краснела ещё больше.

Мы решали задачи, сидя рядом, голова к голове. Матвей умел объяснять терпеливо, доступно, с юмором. Иногда он брал из моих пальцев карандаш и быстро набрасывал в тетради нужную схему. На своей щеке я чувствовала его дыхание. От его гимнастёрки по-фронтовому пахло табачным дымом. Я спросила:

— Ты куришь?

Матвей покачал головой:

— Нет, но в казарме все офицеры курят, да и мой командир дымит не переставая.

— Тоже нет. Нам, девушкам, в пайке табак не положен. Зато сахару давали больше. А несколько раз меня угощали трофейным шоколадом, но было противно его есть, хотя я сладкоежка.

— Я учту на будущее, — негромко сказал Матвей.

Я поддела:

— Про что учтёшь? Про трофейный шоколад или про сладкоежку?

— И про то, и про другое."

"Он снова упомянул будущее, которого на войне может и не быть.

— Уля, мне пора.

— Пора? Уже? — Мой голос упал до шёпота, но мне было безразлично, заметит он мою растерянность или нет.

Матвей сделал шаг к двери, но внезапно повернулся ко мне и положил руки на плечи.

— Теперь, после Сталинграда, всё будет иначе. Мы обязательно дойдём до Берлина!

Его слова падали, как слёзы, обжигая мне грудь. Сердце колотилось как бешеное, и стало трудно дышать.

Я знала, что не должна давать волю чувствам, потому что все, с кем я дружила на фронте, погибали. А я не хочу, чтобы Матвей погиб. Я готова сама погибнуть вместо него, только бы он жил!

— Уля, можно я буду тебе писать?

Закусив губу, я угрюмо помотала головой и произнесла невообразимое:

— Нет, не надо.

Кажется, он меня понял, потому что легко прикоснулся пальцами к моей щеке, улыбнулся и вышел.

Я слышала его торопливые шаги вниз по лестнице. Хлопок входной двери прозвучал, как одиночный выстрел, оборвавший чью-то короткую жизнь. Я прислонилась спиной к стене и заплакала.