Сеульская история любви

Но я не дала ему больше времени и потянулась к застежке джинсов, неловкие пальцы путались в единственной пуговице, так что он тихонько засмеялся, отвел мои руки и в одно мгновение выпрыгнул из джинсов и белья и остался таким же нагим, как я, – и мы были как Адам и Ева в первый день мироздания.

В следующую же минуту он осторожно опрокинул меня на кровать и сам лег рядом, и вновь принялся целовать и поглаживать, и это было так прекрасно, что я не могла больше выдерживать этой бесконечной муки и, впившись пальцами в его спину, простонала:

- Юнги!.

А потом нас захватил фейерверк прикосновений, эмоций и движений переплетенных тел.

Я еще краем сознания успела отметить, как хорошо мы подходим друг другу, как гармоничен ритм наших тел, как красив этот молодой мужчина – да, не мальчик, мужчина, это я осознала с внезапным озарением. Я не думала больше ни о чем, кроме того, что вот он – рядом, со мной, и в эти минуты он был только моим."

"Он начал повторять, как какое-то заклинание: «Я люблю тебя! Люблю тебя! Люблю!» И я слушала эти слова, как прекраснейшую музыку, но никак не могла заставить себя повторить их в ответ: как будто кто-то сжал горло ледяной рукой, не позволяя произнести ни слова.

И когда мы одновременно взорвались в ярчайшем оргазме, я на какие-то мгновения потеряла сознание, растворилась в этом чистейшем наслаждении, и почувствовала только, как он без сил рухнул на меня, придавив собой. Но не было сил ни отодвинуться, ни даже пошевелиться.

Наконец он сдвинулся немного в сторону, давая мне возможность дышать, и протяжно протянул: «М-м-м-м-м-м...»

Я открыла глаза и повернула голову, посмотрев в его лицо.

Оно было, казалось, бледнее, чем обычно, глаза закрыты, длинные темные ресницы трепещут, губы полуоткрыты.

Я молча любовалась этим лицом и про себя горячо повторяла: «Прости меня, мальчик мой! Прости! Я не должна была позволить этому случиться».

Наверное, почувствовав этот взгляд, Юнги открыл глаза, обвел затуманенным взглядом мое лицо и тут же протянул руку и подгреб меня ближе к себе:

- Моя девочка!.

Я вздохнула и не стала спорить – девочка, так девочка. Только в ответ обняла его и уткнулась носом в острую ключицу.

Потом, внезапно почувствовав прохладу комнаты обнаженным телом, прошептала:

- Давай укроемся одеялом.

Мы в четыре руки подняли одеяло, скрученное в какой-то непонятный ком, и забрались под него.