Секс-няньки по соседству

 — Ах, ты блядина! Достану и…

— Панин слушает.

Как только адвокат отвечает, я бегу в свою огромную гардеробную и закрываюсь там, чтобы этот олух, что долбил в дверь, ничего не услышал.

Итак. Момент Х. Барабанная дробь.

— Добрый день, ну то есть ночь, — запинаюсь, вытирая вспотевшие ладони.

Капец, чего так потряхивает-то?

— Простите за поздний звонок, но хотела сообщить, — тяжелый вдох, глубокий выдох. — Что менее, чем десять минут назад, меня лишил девственности… Захар Одинцов.

Сказать это было сложней, чем я предполагала.

А в голове пульсирует: Дура. Дура. Дура!

С чего это? Я выиграла, они проиграли. Нечего нюни распускать и жалеть этих ублюдков. Заслужили. Особенно после того, что они со мной сделали.

Вояки разбили мое сердце, потоптавшись на осколках, а я ещё думаю, как же они там без службы останутся. Ничего, справятся. И уверена не все так плохо, как кажется. Ну уволят их. С такими выдающимися способностями их с говном загребёт любая служба.

Пауза была достаточно длительной, после чего он откашлялся и приобрел более бодрый тон. Я даже воодушевилась. Ну наконец-то, блин.

— Свидетели имеются? Или записи с камеры видеонаблюдения?

Здесь я реально опешила. Глазами захлопала и старалась переварить сказанное.

Не поняла. Какие, нахрен, свидетели. Какие камеры. Сердце уже упало в пятки и там колотилось с неистовой силой.

Кажется, это пиздец, товарищи.

— Нет, конечно. В моем доме нет никаких камер.

Зачем они нам нужны? Да и отец бы мне обязательно о них рассказал. Ведь так? Такое ведь не скроешь.

— Есть, — проговаривает Панин осторожно, — по всему дому.

Какого. Блять. Хуя.

— Что? — взбрыкиваю я. — Постойте. Где?! — перехожу на конкретный ор, но быстро закрываю рот ладонью. И уже тише, — И зачем нужны записи, когда я говорю вам. Был. Секс!

Дышу часто. Злость просыпается из недр и, кажется, именно сейчас я могла бы пойти убивать. Уже понимаю, что я в полнейшей беспросветной заднице.

— К сожалению, ваши слова я к делу прикрепить не могу. Они могут отличаться от слов обвиняемых, — запинается, — ну Захара с Ренатом.

Конечно, они будут отличаться. Никто не признаётся в совершенном деянии.

Мозги не варят. Куча вопросов, непонимания.

— Но я была девственницей, — рычу в трубку, сильнее ее сжимая, до лёгкого потрескивания. — Я могу прямо сейчас проехать в больницу, и они скажут, что я таковой больше не являюсь.