Развод. После…

Неважно, сколько разводов она потом прошла. В глазах церкви эта женщина принадлежит только одному мужчине. В данном случае – мне. И, видит бог, убью каждого, кто к ней прикоснется.

Наверное, было что-то в моем голосе или взгляде, что медсестра сжалилась и коротко кивнула.

Я тут же почувствовал, каким мое тело было напряженным. Каменным. А сейчас, с выдохом, чуть расслабился.

– Она на втором этаже. В патологии.

– Что с ней?

– На этот вопрос Вам ответит врач. Ее привез мужчина, я Вам говорила.

– Понял.

Не дослушав, устремился к лестнице, перепрыгивая через ступеньку.

Живот и желудок скручивают от беспокойства, разогнуться сложно, потому что резь пронзает все тело, стоит выпрямиться.

Нам всегда кажется, что случиться может с кем угодно, но не с нами. Такой вот защитный механизм. А если что-то случается, вгоняем себя в ступор и не хотим верить.

Добежав до нужного отделения, смаргиваю мигающее название над дверью и, стараясь усмирить бьющееся сердце, иду по коридору.

Оскар сидит у палаты. Его ноги широко расставлены, а локтями он упирается на колени, голова повисла. В таком состоянии человека лучше не трогать.

И я чувствую его состояние. Это что-то похожее на беспомощность и злость в одном флаконе.

– Что произошло? – без приветствий задаю свой вопрос, который мучает меня и терзает.

Брандт поднимает голову, и я вижу, как его глаза наполняются виной. Как вода в графине.

Он не говорит ни слова, только смотрит. Между нами немой диалог. Все вокруг перестает существовать, темнеет, становится тише, исчезает. Лишь Брандт и я.

Мороз по коже проходится от его взгляда, и я понимаю, что в его силах уничтожить меня после одного телефонного звонка.

– Оля призналась, что беременна. Мы… ругались.

Сука.

Сухожилия выкручивает своими словами.

– Что ты с ней сделал? – цежу гневно. Чуть пена изо рта не вытекает.

– … Она стояла так близко к краю. И оступилась.

Руки трясутся, ноги не держат. Я поверить не могу в случившееся.