Последний штрих к портрету

– Аня-я, – теперь Катя говорила совсем аккуратно, потому что ее молодая соседка по гримерке была явно не в себе, – как она к тебе приедет, если у ее бабушки сегодня день рождения, и еще даже не все гости ушли. Скажи мне, почему ты плачешь? Ты заболела? У тебя коронавирус? Температура? Или бабушке плохо? Скажи мне, и мы решим, что нужно делать.

– Сделать уже ничего нельзя, – голос в трубке захлебывался от рыданий. – Бабушке не плохо, она умерла. Точнее, ее убили.

Глава третья

1952 год, Магадан"

"Иногда правильное решение приходит тогда, когда кажется, что сделать ничего нельзя.

У малютки были такие же черты лица, как у бабушки и ее сестры Веры, оставшейся в далекой Москве. Баюкая внучку, Аглая Дмитриевна вспоминала, сколько не видела сестру.

– Хоть ребенка с собой не тащи, – сквозь слезы бормотала Вера и сморкалась в тонкий батистовый платочек, который комкала в руке.

Платочек был еще из «той», стародавней жизни, давно исчезнувшей, растворившейся в тумане памяти. Бабушкин это был платочек, и у Аглаи тоже были именно такие, отороченные французским кружевом, вот только она, в отличие от Веры, давно уже не рисковала их доставать.

«Ребенок», стоявший рядом с Аглаей, был ее семнадцатилетней дочкой Олей, уже вышедшей из детского возраста. Ехать в Магадан Ольга не хотела, отчаянно умоляя мать оставить ее в Москве, у тетки. Вера была не против, и муж ее, разумеется, тоже. Вот только Аглая, представляя, как счастлив будет Саша, увидев дочь, которую помнил восьмилетней девочкой, наотрез отказывалась обсуждать такую возможность.

– Вера, мы все обсудили, дочь едет со мной, – устало сказала Аглая Дмитриевна и подхватила два тяжеленных чемодана из трех. – Оля, бери вещи и иди в вагон, поезд скоро тронется.

Предстоящая поездка, да и вся будущая жизнь, круто меняющаяся в очередной раз, пугали ее ничуть не меньше, чем Олю. Хотя, казалось, свое Аглая Дмитриевна давно уже отбоялась. В первые годы семейной жизни с Александром Лавровым ей казалось, что все ужасы позади.