Последняя из рода Мун: Семь свистунов. Неистовый гон

Попрощавшись с Мари и Робо, Элейн вышла в коридор, но вместо того чтобы направиться к выходу, пошла в другую сторону. Если господские дома в Мидленде хотя бы немного напоминали дома в Кападонии, кладовка должна была быть недалеко от кухни.

Она осторожно открывала все двери, что попадались на пути. За одной обнаружилось хранилище солений, за другой – комната с полками, заставленными посудой. Третья вела в чью-то жилую комнату – видимо, кухарки Мари или ее помощниц. Открыв четвертую, Элейн готовилась увидеть еще одну спальню и совершенно не ожидала столкнуться с хозяином дома.

Ее сердце подпрыгнуло, рука так и застыла на ручке. Она выдохнула:

– Демонское отродье!

На самом деле не в попытке оскорбить – это было простое восклицание, допустимое для девицы, хотя и не слишком изящное. Однако Ковин, то ли в шутку, то ли всерьез, воспринял его буквально.

– Ошибаешься, мои родители не имели никакого отношения к нечисти, – произнес он спокойно, делая шаг Элейн навстречу. – Хотя насчет моей человечности у некоторых действительно есть сомнения.

Она мельком заметила, что за его спиной была не комната, а лестница вниз, вероятно – в подвал.

– Я не имела в виду… – залепетала она, отступая.

Элейн опустила голову, надеясь, что Ковин не узнает ее лица, а поведение примет за испуг и смущение. Он сделал еще пару шагов, вынуждая ее прижаться к стене коридора.

– Не Бенни ли прачка снова пожаловала в мой дом? – поинтересовался он, брезгливо скривив губы.

Поскольку она продолжала рассматривать носки его сапог, он подцепил пальцем ее подбородок и заставил взглянуть в глаза.

– Что ты тут делаешь? – процедил он, с издевкой оглядывая ее темные волосы.

– Я прачка, – выдохнула Элейн, ощущая нехватку воздуха.

Светлые глаза пытались проделать дыру в ее голове.

– Это мне известно, – кивнул Ковин.

– В пекарне Зонтага.

– Прачка в пекарне? – уточнил он почти без тени любопытства.

– Им нужно стирать мешки от муки.

Ковин сложил руки на груди и встал, широко расставив ноги. Вся его поза показывала, что он чувствовал себя хозяином положения.