Полет Стрижа

 — От такой водки голова болеть не может!

— Поучаешь? Ученый, да? Ты обещал со Стрижом помочь, помнишь?

— Что, с такой маленькой птичкой справиться не можешь?

— Он вчера еще двоих моих из игры выключил. У него теперь два ствола, так что сам знаешь!..

— Интересно! К этому уже можно прицепиться. Какие у него пушки, ну-ка скажи?

— «Узи» и «Макаров».

— Говорил я тебе, не бери эту израильскую дрянь! Патронов нет, а засветишься — шухер подымут до небес:

откуда, кто поставил. Всучил тебе этот толстый узбек фуфло, а ты и доволен.

— Ой, ну хватит поучать! Хуже матушки родимой! Так поможешь или нет?

— Ладно, так и быть. Но ящик за тобой. Сорт знаешь.

— Черт с тобой, будет. Да, слушай, у меня какая загвоздка. Половина моих орлов — молодняк, Стрижа и в глаза не видели. У тебя должны быть его фотографии, сделай нам штук десять.

— Будут к обеду. Ну давай, не кашляй.

В неприметном домике в глубине старого сада Семенов еще несколько секунд слушал тишину, потом снял наушники и обратился к дежурному оператору:

— Валера, выпиши мне этот разговор на отдельную кассету.

Между тем начальник городской милиции нажал клавишу селектора и спросил дежурного:

— Кто у нас сегодня патрулирует?

Выслушав ответ, он удовлетворенно кивнул головой — кто надо.

— Всех старших ко мне. Да, там Голома по отделу шляется, если он еще здесь, пусть зайдет тоже.

Встав из-за стола Арифулин, достал из сейфа личное дело, открыл, начал читать. Хмыкнул с недоумением, еще раз перечитал, уже вслух:

— Рост сто семьдесят три, вес шестьдесят три.

В кабинет между тем вошли четверо старших патрульных машин и Голома.

Арифулин поднялся из-за стола и, стараясь говорить официально, произнес небольшую речь:

— Товарищи офицеры, получены оперативные данные о том, что вернувшийся из мест заключения матерый уголовник Стрижов Анатолий Васильевич принялся за старое. Есть уже два пострадавших, кроме того, преступник вооружен! Задача — обезвредить его любой ценой.

"При этом начальник горотдела многозначительно посмотрел на Голому. Весь этот спектакль предназначался только для него. Не будь Голомы, Арифулин просто сказал бы остальным четверым: вот этого надо убрать. На них он полагался целиком и полностью. Это была его гвардия, преданная лично ему и повязанная кровью. Всех четверых он спас в свое время от тюрьмы, и они в долгу не оставались.