Пограничник. Том 10: Тень \

Голос его хоть был хриплым и слабым, но в тоне всё ещё чувствовалась твёрдость. Отстранённая, отчаянная твёрдость человека, который уже смирился с судьбой.

Муха нахмурился.

— Он говорит, что узнал тебя. Говорит, что так и думал, что ты будешь среди тех шурави.

Я не ответил Мухе. Жестом приказал Хариму бросить оружие. Тот посмотрел на свой окровавленный ТТ. Хмыкнул. Потом произнёс несколько слов на дари.

— Упрямый сукин потрах, — прошипел Муха. — Хочешь, значит, чтобы мы силой тебя разоружили. Ну ничего… Это можно…

Потом Муха сказал ему ещё что-то.

— Ты гляди, у нас тут смельчак, — хрипло проговорил Муха. — Смерти не боится. Ещё и угрожает, что если мы его застрелим, то у нас будут проблемы с ихними старейшинами.

— Это уже неважно, — покачал я головой. — Переведи ему мои слова, командир.

Муха вздохнул. Несколько мгновений потоптался на месте, сжимая рукоятку и цевьё автомата.

— Давай. Передам, — кратко ответил он.

Тогда заговорил я.

— Ты проиграл, Харим. И знаешь, что? Думаю, прикончить тебя прямо сейчас будет справедливо.

Муха перевёл. Он проговаривал последовательно за мной каждое слово. Каждое предложение."

"И с каждым предложением Харим менялся в лице. Он всё сильнее и сильнее хмурился. Глаза его делались злее с каждым моим словом, что доносил до него Муха.

Когда старлей закончил, душман оскалился. Посмотрел на меня исподлобья, а потом что-то прошипел.

— Он говорит… — в некотором замешательстве пробормотал Муха, — что он не желал смерти своему народу.

— Передай ему, — равнодушно продолжил я, — что это уже не важно. Важно, что он сделал. И чего больше сделать не сможет.

Муха передал.

Харим, выслушав его, вдруг кратко застонал, согнулся от боли. Потом медленно сполз по бугристой коре старого дерева к его корням.

Мы с Мухой наблюдали за этим, как каменные, недвижимые статуи, окружившие Харима.

И тогда Харим заговорил. Он говорил медленно, с трудом, но и с достоинством. Голос его постоянно срывался в хрип и кашель. Иногда — в едва сдерживаемый стон боли.

В этот момент мне сложно было сказать — рана ли мешает ему говорить, или же тяжесть тех слов, которые немолодой уже душман решил нам сказать.