Первый эйдос

Я покажу тебе, как…

Эссиорх мысленно заткнул ему рот носком, за мгновение до этого исчезнувшим с ноги узбека, продающего газеты метрах в пяти от них. Корнелий стал отплевываться. Узбек с удивлением шевелил голыми пальцами.

– Не обращай внимания! – устало сказал Эссиорх Мефу. – Это новый связной света! Если бы он сражался на дуэли со всеми, кого вызывает, Москва была бы уже завалена трупами.

– Ты трус и негодяй! Я тебя тоже вызываю! Вначале тебя, а потом Буслаева! Или буду драться сразу с двоими! – заявил Корнелий Эссиорху.

К Корнелию, подозрительно приглядываясь, подошел узбек и грубо вырвал у него из рук свой носок. Корнелий и его вызвал на дуэль. Теперь он собирался сражаться сразу с троими. Эссиорх успокоил его и насильно усадил на скамейку.

– Я связался со светом, – сообщил Эссиорх. – Там убеждены, что мрак подмешал Дафне что-то в кровь. Может, через укус нежити или еще как. Если бы она была только стражем света, ей бы это не повредило, но она, к сожалению, уже во многом человек.

Дафна слушала хранителя отрешенно.

– Дафна не должна оставаться в резиденции мрака. Стены там высасывают из нее жизнь. Я забираю ее к себе. Она будет жить со мной и с Корнелием.

– Я ее защищу! Моя флейта и мои маголодии всегда к ее услугам! – с горячностью крикнул со скамейки Корнелий и тотчас озабоченно уточнил: – А где она будет спать? На моем диване, что ли?

Эссиорх и Корнелий увели Дафну с собой. Она послушно шла с ними и оглядывалась на Мефа.

– Я загляну к тебе завтра! Июль длинный! – крикнул ей Меф.

– Не настолько длинный. Сегодня тридцать первое. Завтра уже август, – возразил Эссиорх.

Буслаев вспомнил, что флейта и крылья Даф остались в резиденции, и вернулся за ними. В комнате Даф он увидел Ромасюсика. Шоколадный юноша стоял у смятой постели и застенчиво, как уточка клювиком, ковырялся в ее вещах.

Меф не стал его окликать. Он был так зол, что взглядом оторвал Ромасюсика от пола и как тряпичную куклу протащил по стене.

Мефодий на миг закрыл глаза, позволив Ромасюсику плюхнуться на пол. Там, где он волок его, на стене остался шоколадный след.

– За что? Мне же больно! Ты что, псих? – застонал Ромасюсик.