Пером и шпагой. Битва железных канцлеров

Потом закружились белые мухи; близился 1757 год, а командующий все еще пировал на берегах Невы… Однажды Апраксин прямо спросил великую княгиню Екатерину:

– Ваше высочество, ехать мне к армии или не ехать?

На что получил ответ, все объяснявший:

– Ежели вы, Степан Федорович, останетесь в Петербурге, к армии не отъезжая, этим вы проявите преданность к моей особе…

Здоровье Елизаветы Петровны снова ухудшилось, и все ждали рокового исхода; потому-то заговорщики и не хотели отпускать Апраксина к армии – фельдмаршал был нужен для конъюнктур внутренних.

И это была та сила, которую не могли подкупить никакая секретная дипломатия и никакие бешеные деньги.

Россия уверенно покоилась на этой силе.

Горячий котел Европы

Фридрих выжидал весны, чтобы начать новую военную кампанию.

– Натиск! – утверждал король. – Моего меча никто не увидит, только блеск его ослепит Европу… Один удар – Австрия, второй – Франция, шведы – это вообще не вояки, а тогда останется ленивая Россия, с которой расправимся на сладкое.

Иногда, впрочем, прорывались сомнения.

– Как здоровье Елизаветы? – терзался король. – Неужели она переживет эту зиму? Что в Петербурге?..

А в Петербурге только и говорили, что Елизавете Петровне все хуже и хуже. Лейб-медик Кондоиди по секрету утверждал, что императрица доживет только до весны. Это радовало сторонников Фридриха и пугало честных патриотов России, которые понимали: умри Елизавета – и все обернется бесчестием русскому имени…

В один из дней Елизавета ткнулась в стенку.

– Помогите мне… Я ничего не вижу, люди!

Она ослепла. Зрение скоро вернулось к ней, она пришла в себя от страха, выпила бокал венгерского и схватила лейб-медика Кондоиди за длинный нос:

– Я тебе, черт византийский, еще покажу кузькину мать… Посмей мне кляузы строить! Это не я, а ты, сатана, только до весны протянешь.