Пером и шпагой. Битва железных канцлеров

– Подберите цвета невинности, – уныло отвечал де Еон…

Но продолжал ходить в мундире, и Вержен снова вызвал его:

– Итак, вы не исполнили приказа короля?

На глазах де Еона вдруг появились слезы:

– Что было позволительно за границей, того нельзя делать на родине. Не забывайте, граф, что у меня в Тоннере еще живет старая мать. Можно издеваться надо мною… Но зачем же издеваться над чувством матери, превращая сына ее в дочь!

– Тогда, – заявил Вержен, – вас ждет неприятная дорога…

В окружении солдат де Еона усадили в коляску, наглухо закрыли стекла ширмами и повезли по ночной дороге.

– Сен-Сирская обитель… Вылезай! – сказали жандармы.

Что делал там, среди монахинь, кавалер де Еон – мне неизвестно. Но до нас дошел оттуда его гневный голос.

– Английский суд вовлек меня в секту девственниц! Версаль же заставил меня сменить платье, дом, мнения, язык, лицо, волосы, моду, тон и манеры! И все это – исключительно по воле короля! Теперь у меня ничего не осталось в запасе, кроме девственности, публично заверенной судьями Лондона.

Так говорил, так писал, так издевался де Еон…

* * *Решив, что смирение кавалерши уже достигнуто, Версаль милостиво забрал его в свои апартаменты.

Не как-нибудь забрал – на дрессировку!

По рисункам самой королевы Марии-Антуанетты был сооружен наряд, какого хватило бы и на четырех фрейлин.

По приказу свыше де Еона поселили в семействе опытного царедворца Женэ, в одном из предместий Версаля – в Малом Монтреле. Дочь этого Женэ (а именно – известная госпожа Кампан) оставила позже «Мемуары», в которых много рассказывала о жизни де Еона. Много и напутала она, конечно, в своих мемуарах.

Обед ему носили с кухни короля.

– Колени, колени… – зловеще шептали статс-дамы. – Когда вы научитесь делать реверанс, не выкидывая колен?

– Ах, какая милая деревенская непосредственность! – потешалась над де Еоном королева Мария-Антуанетта.