Пером и шпагой. Битва железных канцлеров

 – Это, кажется, первый случай в моей жизни, когда я удачно поместил свои сбережения…

Накануне суда де Еон пропал, и Лондон наполнился мрачными слухами, что французы заманили его в ловушку и убили. Толпы англичан стекались отовсюду к зданию французского посольства, запасаясь по дороге каменьями.

Зазвенели стекла в окнах, заухали кирпичи в ворота.

– Убийцы! – ревела толпа. – Отродье королевского деспотизма! Вот пусть только выглянет этот ублюдок Герши…"

"Особенно неистовствовала моложавая кухарка в кружевном чепчике на голове.

– Герши, ты скоро уберешься из Англии?..

Читатель, надеюсь, уже догадался, что этой кухаркой был сам кавалер де Еон.

* * *Спокойно проживал он ныне в новом убежище, которое приискал у старухи француженки Дюфур, занимавшейся в Лондоне разными темными делами и делишками. Он скрылся от суда. Судебные пристава, при поддержке солдат с оружием, явились для исполнения приговора.

Особенно хохотала одна из них, распаренная от утюга, с блестящими глазами. Узнать в этой гладильщице белья самого посла Франции, конечно, было можно. Но для этого надо было прийти сюда не полиции, а кому-либо другому – более проницательному…

Трейссак де Вержи, вдыхая запахи нищеты, привычные ему с детства, перебирал ногами сто двадцать первую ступеньку грязной и разрушенной лестницы.

– Мне хотелось бы видеть мадам Дюфур, – сказал он.

Навстречу ему, вытирая руки, поднялась от стола кухарка:

– Мадам Дюфур (маленькая запинка) здесь не проживает…

Трейссак де Вержи снял шляпу и улыбнулся:

– А вы, господин посол, готовите ужин для вечернего раута?

– Дело за мясом! – и де Еон взялся за кухонный нож.

– Позвольте присесть вечно голодному писателю?

– Садитесь! – И нож вошел в доску стола, колеблясь.

– А какой приятный вид из окна: крыши, крыши… – начал де Вержи, озираясь. – Знаете, сударь, ведь я большой поклонник вашего таланта. Ваше имя будет бессмертно!

– В приложении к моему ваше – тоже, – отвечал де Еон. – Вы прославили себя тем, что осмелились соперничать со мною.

– Что делать! – огорчился де Вержи и, кажется, искренне.