Пером и шпагой. Битва железных канцлеров

Будь другие времена, я послал бы ему письмо с пожеланиями скорее выздороветь… А теперь я должен только радоваться его болезни…

Король не знал, что накануне Салтыков собрал совет, и косица на затылке фельдмаршала тряслась от приступов гнева.

– Я болен и в гипохондрии жестокой плачу почасту. Вот уже немало дней прошло, как связи с австрияками не имею. А из Питера меня рвут, чтобы совместно побеждал. Совместно… с кем? Призрак мощи австрийской неуловим, а тень Дауна – не помощник в борьбе. Год потрачен бесплодно в ненужных маршах, чтобы поймать за хвост хоть кого-нибудь – союзников или противника!

Жезл фельдмаршала, сверкнув камнями, ударился в стол.

– Хватит! – сказал он. – Ныне стану просить об отозвании своем из армии. Может, я и вправду недалек… другой бы дальше моего ушел! В командующих же хочу видеть после себя Петра Александровича Румянцева: молод, храбр, настырен, деловит, не пресмыкающ, не зазнаист, неподкупен и – патриот дивный! Прощайте, люди русские, не поминайте меня лихом!

* * *Петербург, его двор и окружение императрицы снова стали ломать голову – кому быть главнокомандующим? Фермор уже изгадил свою репутацию – ему нельзя доверять армии.

"Только придворные соображения выдвинули Бутурлина. Смолоду он был красив, как Аполлон, и юная Елизавета любила его без памяти. Пусть больная императрица потешится, видя своего облысевшего, спившегося любовника в чинах высоких. Бутурлин никакими талантами не обладал, его образование оставалось на уровне знаний царского денщика. Он даже не умел читать карту. Палец Бутурлина смело залезал в морские просторы.

– Армию двигать сюды, – говорил он, на что ему отвечали:

– Сюды нельзя, Александра Борисыч… потопнешь!

Пил Бутурлин, словно лошадь, – ведрами.

– Петь, а Петь… ты кто теперича?

– Кажись, капитаном сделали.

– Ой ли? А ты, Сень?

– Я уже в полковниках хожу…

В ответ слышалось тяжкое стариковское покашливание:

– Вы бы того… поснижались! Эдак и меня скоро нагоните.