Парад теней

Владимир Игнатьевич в раздумье шел по главной аллее парка, готовящегося к официальному открытию, которое должно состояться завтра в день — по-старому, по-советски — солидарности трудящихся всего мира, а по-нынешнему — праздника весны. Короче, к Первомаю. Деятельно махали метлами дворники, хищно щелкали ножницами садовники, возили по различным плоскостям мягкими кистями пестрые маляры и, в основном, малярши.

Пахло красками, распустившимися почками, робко пробивавшейся к летней жизни, еле народившейся листвой.

Пахло весной, обновлением, мечтательной тоской о лете.

Владимир Игнатьевич дошел до площадки, где на циклопической бетонной ноге возвышалось колесо обозрения. Здесь. Он присел на скамейку. Три маленьких чернявеньких человечка, почтительно и в отдалении сопровождавших его, пристроились на других — на каждой по одному — скамейках. На расстоянии видимой сигнализации.

О многом он знал, почти обо всем догадывался, но не ведал, что на этой самой скамейке пятнадцать часов назад сидел закованный Сырцов.

Он сидел на сырцовской скамейке и смотрел на колесо, на котором так любил кататься Летчик. Что ж, любишь кататься, люби и саночки возить. Не пожелал возить саночки Летчик, и вот они неудержимо помчались с горы и выбросили с высоты беспечного ездока на асфальт, на асфальт…

Из его жизни вслед за Олежкой Радаевым ушел последний терпимый им собеседник, вор в законе с незаконченным высшим театральным образованием. Смерть Радаева, который — он был уверен в этом — даже при самом легком нажиме (что, что, а нажать Смирнов с Сырцовым умели) развалился бы на куски, похоронив под этими кусками и его, была необходима.

А смерть Летчика? Пожалуй, и эта смерть лучший выход для Летчика, и для него тоже. Все концы отрублены, и он опять в безопасном пространстве. Один? Безопасное пространство без этих двоих стало безвоздушным.

Кто у него остался на прямом контакте? Клерк из министерства, работающий в управлении, которое курирует розыск? Этот сратый полкаш, задача которого всего ничего — только держать в курсе криминальных событий, вечно трясущийся от страха и выходящий с ним на прямую связь в редчайших случаях, будет молчать, потому что молчание — его безопасность.

Трое черненьких, сидящих по трем скамейкам? Их он, Демидов, внаглую, не называясь никак и только показав не очень толстенькую пачку зеленых, выкупил у районных ментов, которые прихватили беспаспортных вьетнамцев на месте их незаконного проживания.