От Лукова с любовью

Иван засмеялся, и я улыбнулась, слыша этот смех.

– Я скучал бы по тебе.

Я лишь пожала плечами:

– Э-э. Я знаю, что однажды мы снова встретились бы…

Он улыбнулся:

– …в аду.

Выражение его лица изменилось.

– Я – хороший человек. Меня любят люди.

– Потому что они тебя не знают. Если бы они тебя знали, кто-нибудь уже дал бы тебе пинка под зад.

– Кое-кто уже пытался, – парировал Иван, и я не удержалась от смеха.

Что-то с нами происходило.

И мне не было неприятно. Ничуть.

Глава четырнадцатая

– Что с тобой случилось? – рявкнул Иван секунд через пять после того, как я вышла из волчка[29] – того самого волчка, на котором я споткнулась на секунду раньше, приземлившись прямо на задницу.

Если только все твое тело не горело, не болел каждый мускул от колен до подбородка. И не казалось, что у тебя вот-вот взорвется голова.

В довершение всего горло так саднило, будто я жевала наждачную бумагу, и вообще все силы уходили только на то, чтобы держать себя в вертикальном положении.

Мне было хреново.

Совсем хреново. Это продолжалось все утро. Я была уверена, что проснулась среди ночи – чего со мной никогда не бывало – оттого, что у меня болела голова, а горло горело, как будто я смеха ради проглотила стакан лавы.

Но я не сказала об этом ни Ивану, ни Ли.

Поскольку оставался всего один полный день до начала работы над хореографией, времени на мою болезнь у нас не было. С утра того дня, когда мы с Иваном присматривали за детьми Руби, одна за другой посыпались неприятности. У меня стало пощипывать в горле, потом пощипывать чуть сильнее. На следующий день у меня появились странные ощущения в голове. Потом я начала уставать. Потом заболело все, и я шлепнулась.

Фу.

Я плюхнулась на спину, из-за того, что у меня раскалывалась голова, у меня вырвался стон. Не помню, когда в последний раз я так плохо держала равновесие. Никогда?

– У тебя похмелье? – спросил Иван, стоя черт знает где.

Я покачала головой и мгновенно пожалела об этом, когда у меня скрутило кишки и я ощутила резкий позыв к тошноте.

– Нет.