От Лукова с любовью

Я обязана была это сделать.

Бедро болело. Запястье заныло от того, что я, как тупица, пыталась удержаться от падения. Я стерла кожу над лодыжкой.

И я продолжала падать. Снова и снова. Я падала.

И чем больше я падала, тем больше я злилась на себя.

К черту это. К черту все. К черту меня.

После очередного прыжка мне стало очень плохо, мой затылок коснулся поверхности льда, когда я, в конце концов, легла и, тяжело дыша, закрыла глаза, чувствуя себя дерьмом. Ярость с такой силой сжигала меня изнутри, что я ощущала ее почти повсеместно.

Я не собиралась плакать. Я не собиралась плакать. Я не собиралась плакать.

Я любила свою семью. Я любила фигурное катание.

И я не умела любить их обоих.

– Вставай, Фрикаделька!

Не думала, что когда-нибудь смогу открыть глаза быстрее, чем в тот момент.

А когда я их открыла, то увидела склонившееся надо мной знакомое лицо, смутившее меня своими черными изогнутыми бровями.

Что он здесь делает?

– Пойдем, – сказал Иван, глядя на меня с непроницаемым лицом, которое я уже так много раз видела.

Я не встала.

Иван наклонил голову.

Я тоже, с трудом сглотнув, при этом у меня горело горло.

Вздохнув, Иван полез в карман, а потом, когда он вынул оттуда руку, между его указательным и средним пальцами была зажата конфетка «Хершиз Кис»[26].

Но я взяла ее, не отрывая от него глаз. Я развернула ее, как профи, и кинула в рот. Потребовалось примерно три секунды, чтобы сладость смягчила боль у меня в горле, совсем чуть-чуть, но стало легче.

– Теперь ты готова встать? – спросил он, когда конфета уже несколько секунд находилась у меня во рту.

Засунув ее за щеку, я покачала головой, не полагаясь на то, что мои губы правильно выговорят слова, и не желая жертвовать капелькой радости и утешения, принесенного ощущением сладости на языке. Во всяком случае, пока. У меня пульсировало в висках, чего я прежде даже не заметила.

Иван покачал головой, глядя на меня сверху вниз.

Я все еще молчала, пока шоколад таял у меня во рту.