Осень в Сокольниках

— Нет! — Долгушин хлопнул ладонью по груди. — Нет! Медальоны все равно найдут. Украл их какой-то негодяй для продажи. Найдут, и в моей будущей книге появится детективная сюжетная линия.

— Я думаю, что найдут, — сказал Забродин, — я видел людей, которые ищут Лимарева. Они производят на меня очень приятное впечатление.

— Милиционеры, производящие приятное впечатление, — это что-то от сериала Лавровых и книг братьев Вайнеров.

— А вы сталкивались с ними?

— Спаси Бог. — Долгушин постучал костяшками пальцев по деревянной панели.

— Напрасно вы иронизируете. Мне пришлось столкнуться с интеллигентными и умными людьми.

— Что ж, — сказал Долгушин, — я рад, если это так.

Он помолчал, думая о своем, внимательно глядя на Забродина. Лицо его было спокойно-равнодушным, и только глаза на нем жили отдельно, самостоятельно. Они были насторожены и напряжены.

— Владимир Федорович, — нарушил молчание Юрий Петрович, — во мне как бы живут два человека, которые не состоялись полностью, — ученый-искусствовед и литератор.

— Кое-что.

— Почему бы вам не рассказать об этом мне? Представьте себе, какую книгу можно написать! Лимарев — талантливая, я бы сказал, трагическая фигура, потом поиски его работ, ваш неоценимый, Владимир Федорович, вклад в искусствоведение…

— Вы уж скажете, — махнул рукой Забродин.

— Знаете, мы привыкли стесняться добрых дел. Считаем, что это в порядке вещей, жизненное кредо приличного человека.

— Новейший Рокамболь или нечто из сочинений Брешко-Брешковского. Да не обижайтесь, Юрий Петрович, задумка ваша хороша и интересна. Хотите, я позвоню в МУР? Они помогут вам.

— Не хотелось бы, — быстро ответил Долгушин, — во— первых, до конца расследования они не ознакомят меня с материалами, во-вторых, мне важны ваше видение, ваши ассоциации.

— Весьма признателен вам за оценку, но мое видение и мои ассоциации ограничены специальным документом о неразглашении доверенных мне сведений.

— Это меняет дело, но обещайте мне, Владимир Федорович, что как только «оковы тяжкие падут», я буду первым, кому вы нарисуете эту леденящую душу картину.

— Обещаю, мой дорогой, обещаю.

Долгушин шутливо поклонился по-боярски, в пол.