Огнедева

Старейшины Взвада были удивлены нежданным явлением множества столь знатных гостей, и, хотя возвращения Полянского посольства они ожидали уже некоторое время, весьма обрадовались этой чести, а также возможности получить новости из первых рук. В местном святилище были принесены жертвы, и дружины еще два дня пировали. После того князь Судила тронулся восвояси, на Шелонь, а ладожанам и полянам лежал отсюда путь вверх по Ловати."

"Дивляна в утро отъезда вышла одна к берегу Ильмеря и долго стояла, глядя на широкий водный простор, снова поголубевший, когда в небе разошлись тучи.

Мир опять стал таким, каким она привыкла его видеть: ослепительная белизна облаков на ясном небе, которое отражается в светло-синей глади озера, а по сторонам сияет такая же яркая зелень листвы. Что-то не пускало ее отсюда, держало на берегу, будто ее сердце лежало где-то глубоко на дне Ильмерь-озера, и она не могла от него уйти. Так оно, в сущности, и было: став Девой Ильмерой, она сделалась хранительницей духа этого озера — сердца словенских земель. Само озеро не отпускало ее, она не могла избавиться от мыслей о девушках, носивших ожерелье Огнедевы до нее, — тех, кого призвал Ящер, которые ушли к нему с белой дубовой доски, облаченные в наряд невесты, и теперь водят круги по берегам в светлые весенние ночи… Они, ее сестры, звали ее, просили: не уезжай! Не покидай нас! Ей вспоминалась Яромила, и сейчас Дивляна чувствовала боль от разлуки с нею гораздо сильнее, чем во время их последнего прощания в Ладоге. Сделавшись Огнедевой, она гораздо лучше поняла, как жила ее сестра все эти годы, и в последние дни они сблизились сильнее, чем прежде: теперь их объединяло нечто большее, чем даже общая кровь. Яромила, бывшая Дева Альдога, а ныне — будущая Лада, оставалась дома, там, где родилась и где предстояло родиться ее ребенку, сыну купальских костров. Или дочери — новой ладожской Леле. И только ей, Дивляне, предстояло унести кровь старшего рода в далекий неведомый край, чтобы там древнее дерево дало молодые побеги на новой для него почве.

«Искорка моя» — так когда-то называла ее мать. С нежностью вспоминая о ней, Дивляна сейчас ощущала себя искрой небесного пламени, летящей в черную бездну, — но не для того, чтобы погаснуть и пропасть, а чтобы возжечь новое пламя, родящееся из слияния двух начал.