Огнедева

Да не захотела отдать ее Ладога: Лелю, говорит, надежду и благословение наше, полянам не отдадим ни за серебро, ни за золото, ни за паволоки многоцветные. Против всей Ладоги я идти не могу. Да и правы люди: если милость богов уйдет, от серебра счастья не будет. Но и слово мое, полянам данное, я нарушить не могу. Докончание нужно нам, от него благоденствие всей земли нашей зависит. Выходит, надо другую дочь им отдавать. Велеська мала еще. Недозрелую калинушку, как говорится, нельзя заломать, и недоросшую девушку нельзя замуж отдать.

Да еще в даль такую… Вот и выходит, что одна у меня невеста есть для князя Аскольда. Ты, Дивомила свет Домагостевна."

"Дивляна хотела что-то ответить, открыла рот и снова закрыла. Так это что, о ней говорят? Она понимала, что отец рассуждает здраво: Яромилу Ладога не отпускает, и это неудивительно, ведь Велеська еще мала, как им, ее сестрам, не знать? Но к окончанию его речи она не была готова. Хотя ведь знала, что незамужних дочерей у отца только три и еще одной невесты взять негде… Но… О чем речь? Какой князь Аскольд? Какой еще сговор, какой Киев, если она почти что уже замужем за Вольгой? Дивляна не понимала сейчас того, что она стала женой Вольги пока только в своем воображении, а для Домагостя этот брак — лишь один из нескольких замыслов о ее судьбе.

И ничто пока не мешает ему решить по-другому, раз уж возникла такая необходимость.

— Но как же… — только и прошептала Дивляна, да и то ее услышали разве что подвески в ожерелье.

Голос пропал, мысли разбежались, она даже не могла ничего ответить.

Ее сковало дикое напряжение, хотелось вскочить, грохнуть чем-нибудь, разбить что-нибудь большое, закричать, чтобы по всей Ладоге было слышно, — и нельзя было пошевелиться. Невыплеснувшиеся чувства и несказанные слова распирали ее, горло перехватило, от возмущения на глазах выступали слезы, но она боялась двинуться, как будто от резкого движения могла сломаться.

— Ну, что скажешь? — Домагость взял ее за руку.

Он принял решение, но ему все-таки хотелось знать, что об этом думает его дочь.

— Я ведь понимаю, дочка, что страшно тебе, — продолжал он. — Ты знаешь, что с серебром совсем плохо нынче. Раньше по одной куне за шеляг давали, а теперь уж по две просят. Если дальше так пойдет, то забудем, какое оно, серебро это, и останемся со своими кунами… Да что мы, чудины, что ли? А через полянскую землю и шелка, и аксамиты покупать можно, и паволоки, и серебро, и золото, и узорочья разные, и вина.