Огнедева

 — Старшая дочь его, Придислава Святославна, в мужья взяла варяжского князя Улеба, иначе — Ульва, Торирова сына, по прозвищу Зверь, иначе — Дира.[27] Пришел он, сказывали старики, из полуночных пределов, так что и у вас, может, слышали о нем.

— Помнят наши богини Ульва Дира. — На миг запнувшись, Милорада изменилась в лице и поглядела на Вельямару и Вередиху, будто спрашивая совета.

Обе бабки закивали.

— Помним, как не помнить, — подтвердила Вельямара. — Я еще молодухой была… почти сказать, когда Улеб Дир от нас на полуденную сторону ушел.

Сам Лют Кровавый его на промысел снарядил, в греческие земли. Да не воротился, мы и думали, сгинул, туда ему и дороги за Ящеровы пороги…

— Он и впрямь отсюда, из Ладоги, путь держал, — подхватил Белотур. — Сам-то я еще мальцом был неразумным, а мать и вуйка-княгиня говорили, что ушел он за Греческое море с дружиной, многие земли там пограбил, много добычи взял и мало что не взял Царьграда, города превеликого и всякими богатствами обильного. Прикажите, матери, я вам песнь про него спою.

А возвращаясь, узнал он от гостей торговых, что нет больше в Ладоге князя Люта. И остался в Киевом городе, взял в жены Придиславу Святославну и сел на стол отца ее. Детей им Макошь послала пятерых, и после князя Дира в Киеве княжит второй его сын, Святослав, иначе Аскольд. И я с моими мужами послан братом моим, князем Аскольдом, в полуночные страны — людей повидать, земли разведать, дороги разузнать.

— Чудные вести ты принес нам. — Милорада улыбнулась. — Мы добрым людям всегда рады.

Будь гостем, Белотур Гудимович, и да пошлют тебе матери земли нашей исполнение всех добрых чаяний твоих.

Белотур по обычаю одарил всех жриц: каждой досталось по полосочке драгоценного греческого аксамита ярких сочных цветов, с вытканными причудливыми узорами. Подобные ткани были так редки и дороги, что ни у кого из жен старейшин не было целого платья из них, и только неширокие полосочки шли на отделку праздничных верхниц. Старшим жрицам — Милораде, Вельямаре, Яромиле — он в придачу вручил по золотой монете; женщины, никогда такого не видевшие, в удивлении вертели их перед глазами, рассматривали непривычные рисунки, так не схожие с печатями восточных дирхемов.

Белотур мог не сомневаться, что угодил ладожским богиням. А это было особенно важно, учитывая еще одну его цель, о которой он пока не спешил объявлять.

Гостиные дворы снова заполнились народом. У Домагостя поместился сам Белотур с ближней дружиной, а Родослав пристроился у деда Путени.