Один против Абвера

Алексей потихоньку начинал ориентироваться, что-то вспоминал, читал книги. Но тут же последовало еще одно потрясение — частичная парализация правых конечностей, так называемый порез, выражаясь научным языком. Он собирался встать, и вдруг такое несчастье.

— Все в порядке, — убеждал его лечащий врач. — Обычное явление. Сильно повреждена левая сторона вашего тела, отсюда порез справа. Не один вы такой, милейший.

Алексей ежедневно мял свои конечности, пытался хоть как-то ими двигать. Перспектива полной парализации ввергала его в суицидальное состояние.

Только через полгода он начал понемногу вставать. Первый раз поднялся — и рухнул. Все заново, день за днем, месяц за месяцем. Чувствительность правых конечностей возвращалась через титанические усилия. Алексей часто задыхался, его одолевали приступы паники. Врачи постоянно кололи ему обезболивающее. На нем места живого не осталось.

Координация движений возвращалась медленно, со слезами. Память более-менее восстановилась, ожили чувства, эмоции.

Он написал письмо Пустовому, и через три недели получил ответ. Вадим не умер на больничном одре, не покончил с собой, нашел силы жить дальше. Его комиссовали по ранению, дали инвалидность, какую-то медаль, небольшое ежемесячное пособие. Захолустный городок в Кузбассе, старенькая мама. Ни о какой работе, понятно, речь не шла.

«Но почему бы в дальнейшем не замахнуться на роль сторожа при винном заводе? — шутил в письме Пустовой. — Или собраться с духом, сесть и написать мемуары. И про тебя не забуду, командир.

Снова дальняя дорога, крупный госпиталь наркомата обороны в подмосковных лесах. Состояние Алексея ухудшилось, обострились болячки. Он теперь почти не ходил, постоянно держался за ребра, не мог вздохнуть.

Без него обошлись сражение под Прохоровкой и освобождение Смоленщины. Потом советские войска вышли к Западному Бугу, взялись за Польшу и Прибалтику. Он внимательно слушал радио, читал в газетах сводки с фронтов, улавливал разницу между тем, что в них сообщалось, и реальным положением дел.

Однажды в богоугодном заведении нарисовался полковник Гробов собственной персоной. Он улыбался, что делал только в исключительных случаях.

Только тут до Алексея и дошло, что никаких мер наказания строгое, но справедливое командование к нему не применило.