Обольстительница в бархате

"

"— Я действительно узнаю последним, — проворчал Лисберн. — Жить под одной крышей, держать меня в полном неведении, а самому в это время украдкой шмыгать по Лондону.

— Каждое утро я говорил тебе, что собираюсь предпринять, — возмутился поэт. — Но ты каждый раз лишь удивлялся: «Неужели? Я уверен — это будет восхитительно».

— У меня мысли были заняты другим.

— Я так и понял.

— В «Обозрении» написали, что ты вчера купил кольцо, — заметил Саймон. — Для тебя это стало ударом?

— Если бы ты был более внимателен, то уже знал бы обо всем, — возразил Суонтон.

Лисберн вспомнил, что она говорила про поэтический темперамент. Вспомнил доброту в ее глазах. Он подумал, что у нее было жутко трудное детство, из-за которого Глэдис стала обидчивой и ядовитой. Но каким-то образом она нашла в себе силы подняться над этим. Наверняка Леони помогла ей расцвести. Но Леони не стала бы бросаться в сражение вместо Глэдис. Девушка сама вступила в борьбу — героическую, по его мнению, если учитывать все сложности, — и в этой борьбе открылись все ее лучшие качества.

— Умоляю, только не разрыдайся, — попросил Лисберн. — Я желаю тебе счастья. И не сомневаюсь, что так и будет. Она прекрасным образом управится с твоими делами и защитит тебя от тебя самого. Или ты плачешь перед лицом перспективы пообщаться с ее отцом?

Суонтон сглотнул.

— Это слезы счастья, и все. А что касается ее отца — он вернется в Лондон, метая громы и молнии, как только получит наши с лордом Уорфордом письма.

— Тебе известно, что Боулсворт сделает все, чтобы лишить тебя воли к жизни, — сказал Лисберн. — Ты помнишь, что сам говорил о том, как враги спасаются бегством, только заслышав его голос?

— Да, но у меня будет Глэдис, и тогда совершенно не важно, что он станет говорить, — заявил Суонтон. — Кстати, у нас есть собственная стратегия, как разрушить планы врага.