Норвежский лес

Мидори засмеялась очень весело.

– Во, чудак! Ну кому в голову взбредет заводить разговоры о Еврипиде у постели умирающего, которого видишь впервые в жизни?

– А разве кто-нибудь еще раздвигает ноги перед портретом покойного отца?

Мидори фыркнула, затем позвонила в колокольчик возле алтаря.

– Спокойной ночи, папа. Мы пока повеселимся. Спи спокойно. Отмучился. Мертвые уже не страдают. А если тебе и сейчас тяжело, пожалуйся богу. Скажи: разве так можно? Увидишься в раю с матерью – расслабься с нею вовсю. Я видела, какой он у тебя шикарный, когда подмывала.

Мы по очереди посидели в ванне и надели пижамы. Мидори дала мне почти новую отцовскую, которая оказалась маловата, но все же лучше, чем вообще ничего. Затем Мидори постелила в комнате с алтарем гостевую постель.

– Не страшно перед алтарем? – спросила она."

"– Не страшно. Я же ничего плохого не делал, – улыбнулся я.

– Но пока я не усну, полежи со мной, пообнимаемся?

– Хорошо.

Обнимая ее, я несколько раз чуть не свалился с кровати.

– Слышь? Скажи мне что-нибудь? – попросила Мидори, уткнувшись мне в грудь.

– Что, например?

– Что угодно. Чтобы мне стало приятно.

– Ты – хорошенькая.

– Мидори, – сказала она. – Имя добавляй.

– Очень хорошенькая… Мидори, – исправился я.

– Очень – это сколько?

– Хватит, чтобы обрушились горы и высохло море.

Мидори подняла на меня глаза.

– Как странно ты говоришь…

– Трогательно от тебя такое слышать, – рассмеялся я.

– Скажи еще что-нибудь хорошее.

– Я люблю тебя, Мидори.

– Как сильно?

– Как медведя весной.

– Медведя весной… – опять подняла на меня глаза Мидори. – Что это значит – «медведя весной»?

– Ты бредешь в одиночестве по весеннему лугу. Навстречу тебе выходит медвежонок с мягкой, как бархат, шерсткой и говорит: «Привет, сестричка! Поиграешь со мной в кувыркалки?» И ты весь день с ним в обнимку кувыркаешься со склона холма в зарослях клевера.

– Очень.

– Вот так я тебя и люблю.

Мидори опять прижалась ко мне и сказала:

– Классно. Если я тебе так нравлюсь, выполнишь все, что я попрошу? И не рассердишься?

– Конечно.

– И будешь меня беречь?

– Конечно, – повторил я и погладил ее короткие и мягкие, как у мальчика, волосы.