Навеки твой. Прощай

Лера чуть сместилась, вжалась пальцами в край раковины, чувствуя, что еще немного, и просто упадет. Абсолютно дезориентированной, ей даже в голову не пришло воспользоваться случаем и убежать.

- Ага. Вижу я, как вы разбираетесь. Ты… - длинный палец ткнул в Леру, - идешь со мной. А ты… - презрительный взгляд скользнул по Исаеву, - идешь к черту. И тогда я, может быть, промолчу о том, что увидела.

Первым из туалета выбежал Павел…

Лера тяжело вздохнула. Наверное, все же, правда, это – предел. Даже страха не осталось. Только дикая отупляющая усталость.

"- Знаешь, мне всегда было интересно, как ты вляпалась в такое ничтожество?

Лера перевела дыхание и неловко пожала плечами.

Замуж она вышла рано. В девятнадцать. Убегая от отца к мужу. Надеясь этим как-то разбавить свое одиночество. И опять же заполнить чертову пустоту. Паша был старше. Внимательный, интересный. Амбициозный, что не могло не нравиться ее отцу. Они-то и познакомились благодаря ему. Исаев возглавлял молодежную ячейку отцовской партии, зарекомендовав себя там с самой лучшей стороны.

- Главное, что теперь я от него избавлюсь, – устало усмехнулась Лера, отлепляясь от раковины.

- И то так.

- Как я выгляжу? Нужно возвращаться к гостям…

Женщины вышли в коридор.

- Шутишь?

- Нет. Абсолютно.

- Большая часть вечера уже позади. Поезжай домой. Выдохни. На тебе лица нет. А я тебя прикрою.

- Ну, не знаю…

- Давай-давай! – взмахнула руками Дмитриевна. – Забирай Тёмку и дуй!

- Тёмка… - повторила за помощницей Лера, - Тёмка! – и рванула со всех ног к гардеробной, где оставила сына под присмотром одной милой женщины, служащей в театре.

Тут уж было плевать, если кто-нибудь её такую увидит! Лера чувствовала, знала… что сейчас может случиться непоправимое. Не сумев на ней отыграться, Исаев не успокоился. Напротив, он завелся еще сильней. У него оставалось не так много способов её приструнить. Заставить плясать под свою дудку. Указать на место.

По факту только один.

Лере стало страшно так, что кровь отхлынула от головы. Она уже почти ненавидела Дмитриевну за то, что та вмешалась, хотя еще доподлинно не знала, чем все закончилось.

Её маленький сын.

Она остановилась почти у самого гардероба, погружаясь в какое-то странное душевное оцепенение, и, едва передвигая ноги, пошла к двери.

Бабушка, божий одуванчик, сидела за стойкой.