Нам нельзя

И целует он совершенно иначе: напористо, глубоко и даже грубо. До сих пор губы пылают…

Я невзначай смотрю на правую руку, в которой Воронцов держит телефон. Кольца нет — значит, не женат. Хотя он может просто не носить его, но иметь штамп в паспорте. Он же возраста моих родителей, где-то тридцать восемь-тридцать девять лет, но выглядит значительно моложе папы.

— Вы будете пить шампанское? — спрашиваю я у Воронцова.

Он лениво отрывает взгляд от телефона и смотрит на меня. Синие глаза блуждают по моему лицу и чуть дольше задерживаются на губах, отчего я краснею.

— Буду, — отвечает Глеб коротко.

— Отлично! А бокалы у вас есть?

— Ника, ко мне можно на «ты». Я не такой уж и древний, как тебе кажется.

— Хорошо, — я слабо улыбаюсь в ответ. — У тебя есть бокалы?

— Посмотри наверху.

Кивнув, я поворачиваюсь к нему спиной и открываю дверцу навесного шкафчика. Когда я первый раз попала в эту квартиру, она была пыльной и немного запущенной.

Я встаю на носочки и тянусь к коробке, в которой предположительно должны лежать бокалы. Задеваю её кончиками пальцев и понимаю, что не достаю. Пробую ещё раз, но попытка вновь выходит провальной. Я хочу развернуться, чтобы взять табуретку, но неожиданно чувствую, что прямо за моей спиной оказывается Воронцов.

Горячее дыхание совсем близко, а запах его кожи буквально пропитывает мою одежду. Голова кружится, ноги слабеют, а воображение в красках рисует то, что могло случиться, если бы я не закричала тогда в прихожей... Он бы взял меня силой, о чём, конечно же, потом пожалел бы.

"Глеб с лёгкостью достаёт бокалы и ставит их на столешницу, после чего отходит в сторону и занимает своё место с тем же невозмутимым лицом. Я начинаю корить себя за ужасные мысли, которые в его присутствии приходят мне в голову. Господи, я же состою в отношениях… Да, Ромка всё ещё мой парень. Мы просто поссорились, наговорили друг другу лишнего.