Нам нельзя

— Света сказала, что выйти из СИЗО тебе помог друг… Он… что ты должен ему?

— Пожизненное рабство, — пытается шутить Воронцов. — Ничего такого, Ник.

Я думаю о том, что он врёт. Пытается сгладить щекотливый вопрос или просто не хочет со мной делиться.

— Куда мы едем?

— А куда ты хочешь? — Глеб останавливается на светофоре, переводит взгляд на меня.

Я смотрю прямо и мну подол своего платья.

— Домой хочу.

— И где ты сейчас живёшь?

— Иногда у бабушки, иногда у мамы. Когда как…

— А Туман?

— Со мной кочует.

Перед глазами начинает маячить знакомый двор. Мы приехали к родительскому дому. На улице прилично стемнело, но яркие фонари всё ещё освещают наши лица.

Воронцов глушит двигатель, нервно ударяет ладонями по рулю и поворачивается в мою сторону.

— А теперь рассказывай, Ника, что произошло и какого хрена ты так ведёшь себя?

Его голос ледяной, злой и нетерпеливый. В этот самый момент я понимаю, что надо наконец признаться.

— Глеб… Прости меня, пожалуйста. — Высохшие слёзы начинают вновь бежать по щекам. — Я тебя предала… с Ромой.

В салоне воцаряется мёртвая тишина, которая холодит сердце и кожу.

Я делаю шумный вздох, мысленно умоляя Глеба не молчать. Боже, да что со мной? Я давно для себя приняла тот факт, что мы не будем вместе ни при каких условиях! Тогда почему?.

— Ты сейчас с ним? — спрашивает Воронцов.

— Нет. Боже, нет…

Картинки жуткого прошлого не вовремя всплывают в моей голове, заставляя содрогнуться от ужаса. Чужие поцелуи, руки, мой сорвавшийся голос…

Я закрываю ладонями лицо и коротко всхлипываю. Воронцов барабанит пальцами по рулю и, громко выругавшись, достаёт из кармана пачку сигарет.

— Выходи, — цедит он.

Я убираю ладони от лица, украдкой смотрю на него. Челюсти крепко сжаты, глаза полыхают от ярости, а пальцы сжимают фильтр сигареты, делая его совсем плоским.

— Выходи, Ник. Домой иди. Я один хочу побыть.

— Хорошо…

Я тянусь к дверной ручке, но на мгновение застываю. Позже понимаю, что не зря. Сердцем чувствую, это не всё, что он должен сказать.