На один раз

Из-за фальшивой каминной решётки в человеческий рост, что висела в кабинете отца симметрично настоящему камину, как и фальшивые двери, что никуда не вели, а лишь создавали приятную глазу симметрию и увеличивали пространство, Саша видела, как метался по кабинету Ярос и как плохо выглядел отец, что его слушал, сидя в своём любимом кресле.

Ей даже стало жаль этого больного старого человека, которого когда-то она звала отцом. Последние события, за которыми Алекс не следила, и даже была не в курсе, что Давид всё же забрал у отца винокурню, сильно его подкосили.

Отец лохматый, небритый, в несвежем халате, распахнутом на впалой груди со старческими веснушками и клочковатыми седыми волосами, сидел у потухшего камина, держа в руках початый и явно не первый за сегодняшний день бокал.

— Да, я в курсе, что она вышла замуж за Давида Гросса, — стали первыми словами отца, что Саша услышала. — Если он её обрюхатил — ему же хуже, — усмехнулся отец и приложился к стакану.

— Ты что совсем пропил мозги и не понимаешь? — кипятился Ярос.

"

"— А что я должен понимать? — вытер рукой мясистые губы отец и устало вздохнул. — Что теперь и этот дом, и банк, и даже чёртово здание, в котором он находится, принадлежат ему? Ну что ж, отчасти это даже справедливо, когда-то я сделал также, когда женился на Сашкиной матери.

— В каком смысле? — остановился, словно с разбега врезался в бетонную стену, Ярослав.

— В самом прямом, — из-под нависших седых бровей и набрякших век отец смотрел на Ярослава с безразличием.

 — Этот дом принадлежал её деду, и тот, в котором находится банк — деду, и деньги, что стали уставным капиталом банка — бабке. А эта старая карга, умирая, умудрилась всё переоформить на внучку. Я всем этим распоряжался, пока Сашка была несовершеннолетней, но теперь моя дочь вольна делать с этим, что ей заблагорассудится. Например, отдать мужу. Он нас обыграл, Ярослав. Надо отдать должное, он чертовски умён, — отец поднял бокал, словно это был тост за Давида и сделал такой большой глоток, что почти допил до дна.

Скривился, постучал себя по груди, словно проталкивая алкоголь внутрь. Казалось, он так давно здесь сидит, что его грузная фигура стала частью кресла.

— Ты ни черта не понял, — покачал головой Ярослав.

Разбитая бровь подсохла, оставив от виска к щеке тёмный след. Ярослав то и дело тёр руку, соскабливая с неё засохшую кровь, пока слушал отца, но теперь упёрся в спинку кресла, в котором обычно сидел сам.