Молот Пограничья. Книга II

"

"— Поднимись, сын Игорь! — В отличие от меня, сама диакониса соблюдала правила обряда неукоснительно — хоть я и так уже стоял перед ней во весь рост. — И прими сей священный меч. Сим благословляю тебя отринуть Тьму и открыться Свету. Отныне и впредь судьба твоя — хранить народ и землю, вверенную тебе земным государем и Хозяйкой Небесной. По праву рождения, по закону человеческому, по достоинству души и по воле Матери. Да пребудет с тобой ее благодать, да не иссякнет сила в руке твоей, а отвага — в сердце твоем…

Слова молитвы лились серебряным ручейком, убаюкивая, и чтобы совсем уж не расслабляться, я принялся разглядывать оружие, которое мне предстояло унести из храма.

Меч: простая рукоять, оплетенная полосками кожи, и клинок чуть длиннее, чем у Разлучника. Явно новодел, даже без нормальной заточки на лезвии. И вряд ли по-настоящему надежный и прочный — кто в своем уме стал бы переводить толковую сталь на ритуальную игрушку.

Меч был всего лишь частью церемонии — символическим подарком от государя, заодно освященным в храме.

Строго говоря, вторая часть присяги вообще не считалась обязательной, но даже Горчаков — при всей его любви к Перуну, Велесу и прочим — не стал спорить, что благословение матушки Серафимы из прихода в Орешке мне уж точно не помешает.

Ее слово немало стоило на Пограничье, и то, что она вообще согласилась провести обряд после моих выкрутасов прошедшей ночью… тоже что-то да значило. Если не молчаливое одобрение церкви, то хотя бы согласие со всем, что я рассказывал в ратуше перед присягой.

В конце концов, у диаконисы была возможность и отказать — и поделать с этим ничего не смогли бы ни дядя с Горчаковым, ни Милютин, ни Орлов, ни даже сам государь император.

— Храни и владей, князь Игорь. И да убережет тебя Матерь.

Принимая меч, я на мгновение коснулся руки диаконисы. Мягкой и ухоженной, с длинными тонкими пальцами. Все сорок с лишним минут церемонии я пытался угадать, сколько ей лет, но так и не смог.

Лицо под вышитым золотом капюшоном мантии запросто могло принадлежать и пожилой женщине, и совсем молоденькой, чуть ли моей ровеснице. Дядя рассказывал, что матушка Серафима благословляла на княжение еще отца в его неполные сорок, и с тех пор почти не изменилась.

Ни единой морщинки, безупречная шея, не тронутое загаром лицо, будто высеченное из мрамора. Единственное, что хоть как-то намекало на возраст — волосы.